25.07.2026 01:27
— Пойми, он инвалид.
— Пойми, он инвалид. У него сильно ранены нога и рука.
Он еле ходит.
Убить или покалечить инвалида — это не месть, это только нарастить снежный ком проблем.
Если тебе действительно нужно выпустить пар — я вешу сто килограммов.
Можешь попробовать на мне.
В трубке — долгая, глубокая тишина. Секунд десять. А потом:
— Я приеду.
Егор приехал. Почти метр девяносто.
Широкий, мускулистый.
Спокойный, собранный, смотрит прямо в глаза.
Видно — не наркоман, не псих, не «солевик». Воин.
Поговорили по душам.
Он рассказал про 2015-й, про ополчение, про то, как воевали вообще без денег — просто потому, что не могли иначе.
Написали обращение Президенту по ветеранскому удостоверению. Закон «О ветеранах» давно позволяет признавать ветеранами тех, кто воевал с 2014 года, но подзаконного акта, регламента — нет до сих пор.
Будем пробивать эту бюрократическую брешь.
Съездили в фонд «Защитники Отечества», обговорили процедуру. Лёд тронулся.
А потом поехали к нам в офис — встречаться всем вместе.
Давайте обрисую картину, чтобы вы понимали расклад полностью.
За столом сидело семеро.
Четверо — с нашей стороны: я и трое моих товарищей из ветеранской организации.
Егор приехал не один — он приехал вместе с девушкой, с той самой, которую ударили.
Илья — тот самый боец, из-за которого всё началось.
Семеро человек. Шесть ветеранов. Два участника боевых действий по разные стороны конфликта. И одна хрупкая девушка — пострадавшая, из-за которой чуть не случилась беда.
Тишина стояла такая, что слышно было, как дышит каждый за столом.
Третья сторона: история девушки...
Когда она зашла вместе с Егором, мы переглянулись.
Девушка — назовём её Карина — 45 килограммов веса.
Худенькая, маленькая, хрупкая. Рядом с двухметровым Ильёй — как тростинка рядом со скалой.
Пока Егор и Карина были в дороге, мы вчетвером — я и трое моих товарищей — полчаса сидели с Ильёй и пытались до него достучаться:
— Ты не прав.
Ты априори не прав.
Ты ударил девушку.
После этого нет никаких объяснений — кто кричал, кто провоцировал, кто что сказал. Ничего нет.
Ты нанёс удар — и с этой секунды ты не прав. Точка. Всё.
И знаете, что самое страшное? Он не понимал.
Вот прямо искренне, по-детски не понимал.
Полчаса мы вчетвером объясняли — а он сидел и смотрел на нас, как ребёнок, у которого отобрали игрушку. Обиженный. Растерянный. Не мог осознать, ЧТО он сделал.
Не видел проблемы. Для него это было «ну психанул, с кем не бывает».
А потом Карина рассказала свою версию.
Что было на самом деле...
Она пошла за кофе.
Вышла из кальянной — трезвая, спокойная.
Подходит к своей машине — а на ней сидит посторонний парень.
Она вежливо: «Извините, вы не могли бы слезть? Если что-то случится с машиной — кто платить будет?»
В ответ — взрыв.
Даже не разговор, а сразу ор: «Ты знаешь, кто я?! Я инвалид! Я участник СВО! Ты кто такая, чтобы мне замечания делать?!»
Он спрыгнул с машины и начал пинать её.
Бить по колёсам, по дверям, по кузову. А потом — ударил Карину.
Ударил. Девушку 45 килограммов весом.
Двухметровый мужик.
Мне, как председателю ветеранской организации, было физически тяжело это слушать.
Не просто неприятно — а стыдно.
Жгучим, едким стыдом.
Мы, ветераны, должны быть защитой.
Мы должны быть теми, к кому люди идут за помощью.
Мы должны быть примером.
А не теми, от кого люди шарахаются на улице, запирают машины и боятся сделать замечание.
И вот сидит передо мной боец — раненый, прошедший фронт — и он ударил беззащитную девушку.
А потом прибежал к нам жаловаться, что ЕМУ угрожают.
Это позор. Это пятно не только на нём — это пятно на всех нас.
«Папа разберётся»...
Был ещё один момент — уже после нашей общей встречи, когда мы остались с Ильёй один на один.
Я пытался ещё раз, без свидетелей, без давления, достучаться до него по-человечески.
Объяснить, что он перешёл черту и должен это осознать.
Он еле ходит.
Убить или покалечить инвалида — это не месть, это только нарастить снежный ком проблем.
Если тебе действительно нужно выпустить пар — я вешу сто килограммов.
Можешь попробовать на мне.
В трубке — долгая, глубокая тишина. Секунд десять. А потом:
— Я приеду.
Егор приехал. Почти метр девяносто.
Широкий, мускулистый.
Спокойный, собранный, смотрит прямо в глаза.
Видно — не наркоман, не псих, не «солевик». Воин.
Поговорили по душам.
Он рассказал про 2015-й, про ополчение, про то, как воевали вообще без денег — просто потому, что не могли иначе.
Написали обращение Президенту по ветеранскому удостоверению. Закон «О ветеранах» давно позволяет признавать ветеранами тех, кто воевал с 2014 года, но подзаконного акта, регламента — нет до сих пор.
Будем пробивать эту бюрократическую брешь.
Съездили в фонд «Защитники Отечества», обговорили процедуру. Лёд тронулся.
А потом поехали к нам в офис — встречаться всем вместе.
Давайте обрисую картину, чтобы вы понимали расклад полностью.
За столом сидело семеро.
Четверо — с нашей стороны: я и трое моих товарищей из ветеранской организации.
Егор приехал не один — он приехал вместе с девушкой, с той самой, которую ударили.
Илья — тот самый боец, из-за которого всё началось.
Семеро человек. Шесть ветеранов. Два участника боевых действий по разные стороны конфликта. И одна хрупкая девушка — пострадавшая, из-за которой чуть не случилась беда.
Тишина стояла такая, что слышно было, как дышит каждый за столом.
Третья сторона: история девушки...
Когда она зашла вместе с Егором, мы переглянулись.
Девушка — назовём её Карина — 45 килограммов веса.
Худенькая, маленькая, хрупкая. Рядом с двухметровым Ильёй — как тростинка рядом со скалой.
Пока Егор и Карина были в дороге, мы вчетвером — я и трое моих товарищей — полчаса сидели с Ильёй и пытались до него достучаться:
— Ты не прав.
Ты априори не прав.
Ты ударил девушку.
После этого нет никаких объяснений — кто кричал, кто провоцировал, кто что сказал. Ничего нет.
Ты нанёс удар — и с этой секунды ты не прав. Точка. Всё.
И знаете, что самое страшное? Он не понимал.
Вот прямо искренне, по-детски не понимал.
Полчаса мы вчетвером объясняли — а он сидел и смотрел на нас, как ребёнок, у которого отобрали игрушку. Обиженный. Растерянный. Не мог осознать, ЧТО он сделал.
Не видел проблемы. Для него это было «ну психанул, с кем не бывает».
А потом Карина рассказала свою версию.
Что было на самом деле...
Она пошла за кофе.
Вышла из кальянной — трезвая, спокойная.
Подходит к своей машине — а на ней сидит посторонний парень.
Она вежливо: «Извините, вы не могли бы слезть? Если что-то случится с машиной — кто платить будет?»
В ответ — взрыв.
Даже не разговор, а сразу ор: «Ты знаешь, кто я?! Я инвалид! Я участник СВО! Ты кто такая, чтобы мне замечания делать?!»
Он спрыгнул с машины и начал пинать её.
Бить по колёсам, по дверям, по кузову. А потом — ударил Карину.
Ударил. Девушку 45 килограммов весом.
Двухметровый мужик.
Мне, как председателю ветеранской организации, было физически тяжело это слушать.
Не просто неприятно — а стыдно.
Жгучим, едким стыдом.
Мы, ветераны, должны быть защитой.
Мы должны быть теми, к кому люди идут за помощью.
Мы должны быть примером.
А не теми, от кого люди шарахаются на улице, запирают машины и боятся сделать замечание.
И вот сидит передо мной боец — раненый, прошедший фронт — и он ударил беззащитную девушку.
А потом прибежал к нам жаловаться, что ЕМУ угрожают.
Это позор. Это пятно не только на нём — это пятно на всех нас.
«Папа разберётся»...
Был ещё один момент — уже после нашей общей встречи, когда мы остались с Ильёй один на один.
Я пытался ещё раз, без свидетелей, без давления, достучаться до него по-человечески.
Объяснить, что он перешёл черту и должен это осознать.