18.05.2026 00:44
Доброе утро, друзья.
Доброе утро, друзья.
Сегодня без зала.
Не вывез.
Проснулся, мягко говоря, разбитый. Не просто уставший, не просто не выспался — а будто всю ночь таскал на себе бетонную плиту.
Будто тело лежало в кровати, а голова снова была там, где уже давно не должна быть.
Лёг вчера спать вроде нормально. Усталость, тишина, обычный вечер.
А ночью проснулся в холодном поту. Сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди. Мокрый, дыхание сбитое, в комнате темно, а внутри всё ещё тот сон.
И, к сожалению, такое всё чаще и чаще.
Снилось лето. Попасная.
Наш участок. Разбитая крыша. Дом весь в осколках. Стёкол нет. Окон нет. Всё, как тогда. Как в прошлый раз. Как будто время не прошло, как будто я снова там.
Я во сне опять ставлю банку на ручку калитки. Старый, простой, дикий способ, но тогда он казался спасением. Если кто-то откроет — банка упадёт и разобьётся. Значит, есть сигнал. Значит, есть несколько секунд, чтобы снять предохранитель, поставить палец на курок, поднять ствол и навести дуло туда, откуда может прийти смерть.
И вот я слышу этот звук.
Звук банки.
Внутри всё обрывается.
Тело уже само знает, что делать. Голова ещё не успела подумать, а руки уже помнят. Я выглядываю мельком во двор — и вижу его.
Ромка.
Сначала не могу понять, что не так. Вроде он. Вроде живой. Но двор весь залит кровью. Он сам весь в крови. Бледный. Как будто из него уже ушла вся жизнь, но он почему-то ещё стоит.
Я подхожу к нему. Обнимаю.
А он молчит.
Просто молчит.
Не кричит. Не жалуется. Не спрашивает. Не матерится, как обычно. Не улыбается своей кривой улыбкой. Молчит.
Потом садится. Медленно. Тяжело. И по его бледным щекам начинают течь слёзы. Тихо так. Без звука. Вот это самое страшное — когда человек плачет молча. Когда уже нет сил даже на боль.
И тут я вспоминаю.
Был прилёт.
Он был в эпицентре.
Когда я подбежал, он уже еле дышал. Всё вокруг было в пыли, дыму, железе, земле, крови. В ушах звенело. Глаза не сразу понимали, что видят. А потом понимаешь — и лучше бы не понимал.
Ромка, плядь…
Мы же с тобой ещё с 2008 года знакомы были.
Сколько лет. Сколько разговоров. Сколько дорог. Сколько обычных человеческих моментов, которые потом становятся самыми дорогими воспоминаниями. Пока ехали на фронт, ты просил меня достать обезбол для колена. Сидел, шутил, терпел, делал вид, что всё нормально. Как всегда.
А потом — всё.
Двое детей остались без отца.
Жена — без мужа.
Мать — без сына.
Друзья — без брата.
А я стою во сне и смотрю на него, и всё вокруг как в тумане. И будто снова не могу ничего сделать. Самое мерзкое чувство — когда ты рядом, когда ты видишь, когда ты понимаешь, но ничего уже не можешь изменить.
Смотрю на него, а он шепчет:
— Забыл…
И в этот момент где-то рядом начинается звук пулемёта.
Я вскочил.
Проснулся.
Темнота. Комната. Тишина. Но внутри всё ещё там. Руки трясутся. Во рту сухо. Сердце долбит. Понимаешь, что ты дома, что это сон, что всё уже прошло, но тело не верит.
Тело до сих пор там. Голова до сих пор там. Память до сих пор в том дворе.
Начал перебирать некрологи. Даты. Лица. Имена.
И понял — ведь действительно сегодня день его гибели.
Как я забыть-то мог, брат…
Вот это и ломает сильнее всего. Не сам сон даже. А то, что память иногда закрывает какие-то двери, чтобы ты мог жить дальше. А потом ночью эти двери выбивает нахрен, и всё возвращается сразу. С запахами. Звуками. Лицами. Кровью. Голосами тех, кого уже нет.
Обязательно в выходные поставлю тебе свечку.
Прости, что забыл дату.
Не забыл тебя. Никогда не забуду.
Покойся с миром, родной.
Пришёл в голову стихи:
Почему мне снятся те, кого убил,
Почему мне снятся те, кого я спас,
Почему чернее пролитых чернил
Во своём углу иконостас?
Яркий полдень, красные цветы,
Серый дым над маковой долиной,
А за ним — погибшие мечты.
Перебитый путь не станет длинным...
Караван улиток, перевал,
Ад и пламень, взорванные скалы,
Для чего в горах я убивал,
Разве мало боли, разве мало?
Разве мало вырытых могил,
Сегодня без зала.
Не вывез.
Проснулся, мягко говоря, разбитый. Не просто уставший, не просто не выспался — а будто всю ночь таскал на себе бетонную плиту.
Будто тело лежало в кровати, а голова снова была там, где уже давно не должна быть.
Лёг вчера спать вроде нормально. Усталость, тишина, обычный вечер.
А ночью проснулся в холодном поту. Сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет из груди. Мокрый, дыхание сбитое, в комнате темно, а внутри всё ещё тот сон.
И, к сожалению, такое всё чаще и чаще.
Снилось лето. Попасная.
Наш участок. Разбитая крыша. Дом весь в осколках. Стёкол нет. Окон нет. Всё, как тогда. Как в прошлый раз. Как будто время не прошло, как будто я снова там.
Я во сне опять ставлю банку на ручку калитки. Старый, простой, дикий способ, но тогда он казался спасением. Если кто-то откроет — банка упадёт и разобьётся. Значит, есть сигнал. Значит, есть несколько секунд, чтобы снять предохранитель, поставить палец на курок, поднять ствол и навести дуло туда, откуда может прийти смерть.
И вот я слышу этот звук.
Звук банки.
Внутри всё обрывается.
Тело уже само знает, что делать. Голова ещё не успела подумать, а руки уже помнят. Я выглядываю мельком во двор — и вижу его.
Ромка.
Сначала не могу понять, что не так. Вроде он. Вроде живой. Но двор весь залит кровью. Он сам весь в крови. Бледный. Как будто из него уже ушла вся жизнь, но он почему-то ещё стоит.
Я подхожу к нему. Обнимаю.
А он молчит.
Просто молчит.
Не кричит. Не жалуется. Не спрашивает. Не матерится, как обычно. Не улыбается своей кривой улыбкой. Молчит.
Потом садится. Медленно. Тяжело. И по его бледным щекам начинают течь слёзы. Тихо так. Без звука. Вот это самое страшное — когда человек плачет молча. Когда уже нет сил даже на боль.
И тут я вспоминаю.
Был прилёт.
Он был в эпицентре.
Когда я подбежал, он уже еле дышал. Всё вокруг было в пыли, дыму, железе, земле, крови. В ушах звенело. Глаза не сразу понимали, что видят. А потом понимаешь — и лучше бы не понимал.
Ромка, плядь…
Мы же с тобой ещё с 2008 года знакомы были.
Сколько лет. Сколько разговоров. Сколько дорог. Сколько обычных человеческих моментов, которые потом становятся самыми дорогими воспоминаниями. Пока ехали на фронт, ты просил меня достать обезбол для колена. Сидел, шутил, терпел, делал вид, что всё нормально. Как всегда.
А потом — всё.
Двое детей остались без отца.
Жена — без мужа.
Мать — без сына.
Друзья — без брата.
А я стою во сне и смотрю на него, и всё вокруг как в тумане. И будто снова не могу ничего сделать. Самое мерзкое чувство — когда ты рядом, когда ты видишь, когда ты понимаешь, но ничего уже не можешь изменить.
Смотрю на него, а он шепчет:
— Забыл…
И в этот момент где-то рядом начинается звук пулемёта.
Я вскочил.
Проснулся.
Темнота. Комната. Тишина. Но внутри всё ещё там. Руки трясутся. Во рту сухо. Сердце долбит. Понимаешь, что ты дома, что это сон, что всё уже прошло, но тело не верит.
Тело до сих пор там. Голова до сих пор там. Память до сих пор в том дворе.
Начал перебирать некрологи. Даты. Лица. Имена.
И понял — ведь действительно сегодня день его гибели.
Как я забыть-то мог, брат…
Вот это и ломает сильнее всего. Не сам сон даже. А то, что память иногда закрывает какие-то двери, чтобы ты мог жить дальше. А потом ночью эти двери выбивает нахрен, и всё возвращается сразу. С запахами. Звуками. Лицами. Кровью. Голосами тех, кого уже нет.
Обязательно в выходные поставлю тебе свечку.
Прости, что забыл дату.
Не забыл тебя. Никогда не забуду.
Покойся с миром, родной.
Пришёл в голову стихи:
Почему мне снятся те, кого убил,
Почему мне снятся те, кого я спас,
Почему чернее пролитых чернил
Во своём углу иконостас?
Яркий полдень, красные цветы,
Серый дым над маковой долиной,
А за ним — погибшие мечты.
Перебитый путь не станет длинным...
Караван улиток, перевал,
Ад и пламень, взорванные скалы,
Для чего в горах я убивал,
Разве мало боли, разве мало?
Разве мало вырытых могил,