20.07.2026 06:00
Расплата за любовь - 35 – Скр-р-р, скр-р-р, скр-р-р… Старый жестяной фонарь, раскачиваясь на поднимавшемся ветру, поскр
Расплата за любовь - 35 – Скр-р-р, скр-р-р, скр-р-р…
Старый жестяной фонарь, раскачиваясь на поднимавшемся ветру, поскрипывал, жалуясь на своё одиночество и жалкую судьбу. Уже не один десяток лет он стоял здесь, на окраине Зари, подсвечивая темноту тусклым жёлтым пятном, а ночь обступала его со всех сторон и смеялась над его старческой немощью.
– Скр-р-р, скр-р-р, скр-р-р…
Нахохлившиеся под снегом деревья и дома деревни тоже были недовольны этим унылым скрипом, который мешал им спать в такой поздний час. В окнах зарёвцев темно – все спят, даже собаки, уютно свернувшись в клубочек в своих будках, спрятали свои носы и притихли, лишь изредка в полудрёме шевеля ушами, не крадётся ли к дому хозяев кто-нибудь недобрый. Но вокруг тишина и только старый фонарь по-прежнему стонет и поскрипывает на ветру.
Вдруг на мрачном фоне темнеющего леса появилась какая-то фигура. Остановившись, она окинула взглядом округу, подняла голову и взглянула на рваные, белёсые облака, собирающиеся в тучи, сквозь которые время от времени проглядывала любопытная луна. Скоро должен был начаться снег. Он уже срывался одинокими пушинками, а значит, нужно было спешить.
Тёмный силуэт двинулся к деревне, скоро приблизился к высокому забору бывшей Гаврилихиной усадьбы, остановился и прислушался. Время словно замерло, а воздух наэлектризовался от странного предчувствия, будто что-то зловещее притаилось в ночи.
Фигура, не разобрать, мужчина или женщина, торопливо проникла во двор и вошла в сарай, откуда появилась с канистрой в руках. Теперь она начала ходить от постройки к постройке, повсюду расплёскивая едкую жидкость, забралась и в дом, и в подвал, и в постройку у самых ворот, где когда-то горели в ночи те самые «Волчьи глаза».
Наконец, в руках неизвестного вспыхнул огонёк. И тут же пламя начало разбегаться по разлитым дорожкам, охватывая всё, что попадалось на его пути, а его отблески заиграли на деревянных стенах, рисуя на них жуткие картинки. Убедившись, что огонь разгорелся везде, фигура толкнула калитку на заднем дворе и скрылась в ночи, не теряя время даже на то, чтобы обернуться.
Старик Федотыч, измученный бессонницей и ревматизмом, сел на кровати, с интересом наблюдая за желтоватыми бликами, которые, проникнув через окно, заплясали на стене в странном, диком танце.
– Это что ещё за… – пробормотал Федотыч, нашарил босыми ногами тёплые комнатные тапки и зашаркал к окну. Сначала он ничего не понял и только с отвисшей челюстью смотрел, как по небу разливается совсем близкое зарево, а клубящийся дым и мерцающие искры поднимаются навстречу к налитым снегом тучам. В душе старика зашевелился древний страх, а губы наконец-то дрогнули, сначала прошептав, а потом и выкрикнув единственное слово:
– Пожар! Пожар!
– Ты что там, старый, ополоумел? Что кричишь среди ночи? Спать ложись, полуночник, – проворчала Аксинья, жена Федотыча, не разобрав спросонья, что так встревожило её мужа. – Внука разбудишь!
– Да поднимайтесь вы, тетёхи! – не унимался старик. – Гаврилихина усадьба загорелась! Избави Господи, на деревню огонь перекинется, ветер-то какой на улице!
– Бабушка, это мы горим?! – проснулся мальчишка лет десяти, младший внук стариков.
– Боже упаси! – Аксинья вскочила и тоже припала к окну, а потом стала торопливо одеваться…
Тревога быстро разнеслась по деревне. Люди выбегали из своих домов, спотыкались, ещё не окончательно проснувшись, на ходу натягивали полушубки и шапки. Все они, такие же испуганные, как и Федотыч, метались то туда, то сюда, боясь, как бы не загорелись их собственные дома.
А Гаврилихина усадьба горела как один большой костёр, превращая ночь в день. Огненные языки плясали на лицах людей, окутанных ужасом. Снег вокруг таял в этой адской жаре, запахи гари и дыма заполнили воздух, а крики становились все громче. И вдруг все ахнули разом: страшная канонада оглушила людей, торопливо отбежавших на безопасное расстояние.
– Шифер лопается! – крикнул кто-то. – Скоро кровля рухнет!
– Вода! Где вода?! Скорее, иначе всё сгорит!
– Какая тебе уже вода! Что тут туши
Старый жестяной фонарь, раскачиваясь на поднимавшемся ветру, поскрипывал, жалуясь на своё одиночество и жалкую судьбу. Уже не один десяток лет он стоял здесь, на окраине Зари, подсвечивая темноту тусклым жёлтым пятном, а ночь обступала его со всех сторон и смеялась над его старческой немощью.
– Скр-р-р, скр-р-р, скр-р-р…
Нахохлившиеся под снегом деревья и дома деревни тоже были недовольны этим унылым скрипом, который мешал им спать в такой поздний час. В окнах зарёвцев темно – все спят, даже собаки, уютно свернувшись в клубочек в своих будках, спрятали свои носы и притихли, лишь изредка в полудрёме шевеля ушами, не крадётся ли к дому хозяев кто-нибудь недобрый. Но вокруг тишина и только старый фонарь по-прежнему стонет и поскрипывает на ветру.
Вдруг на мрачном фоне темнеющего леса появилась какая-то фигура. Остановившись, она окинула взглядом округу, подняла голову и взглянула на рваные, белёсые облака, собирающиеся в тучи, сквозь которые время от времени проглядывала любопытная луна. Скоро должен был начаться снег. Он уже срывался одинокими пушинками, а значит, нужно было спешить.
Тёмный силуэт двинулся к деревне, скоро приблизился к высокому забору бывшей Гаврилихиной усадьбы, остановился и прислушался. Время словно замерло, а воздух наэлектризовался от странного предчувствия, будто что-то зловещее притаилось в ночи.
Фигура, не разобрать, мужчина или женщина, торопливо проникла во двор и вошла в сарай, откуда появилась с канистрой в руках. Теперь она начала ходить от постройки к постройке, повсюду расплёскивая едкую жидкость, забралась и в дом, и в подвал, и в постройку у самых ворот, где когда-то горели в ночи те самые «Волчьи глаза».
Наконец, в руках неизвестного вспыхнул огонёк. И тут же пламя начало разбегаться по разлитым дорожкам, охватывая всё, что попадалось на его пути, а его отблески заиграли на деревянных стенах, рисуя на них жуткие картинки. Убедившись, что огонь разгорелся везде, фигура толкнула калитку на заднем дворе и скрылась в ночи, не теряя время даже на то, чтобы обернуться.
Старик Федотыч, измученный бессонницей и ревматизмом, сел на кровати, с интересом наблюдая за желтоватыми бликами, которые, проникнув через окно, заплясали на стене в странном, диком танце.
– Это что ещё за… – пробормотал Федотыч, нашарил босыми ногами тёплые комнатные тапки и зашаркал к окну. Сначала он ничего не понял и только с отвисшей челюстью смотрел, как по небу разливается совсем близкое зарево, а клубящийся дым и мерцающие искры поднимаются навстречу к налитым снегом тучам. В душе старика зашевелился древний страх, а губы наконец-то дрогнули, сначала прошептав, а потом и выкрикнув единственное слово:
– Пожар! Пожар!
– Ты что там, старый, ополоумел? Что кричишь среди ночи? Спать ложись, полуночник, – проворчала Аксинья, жена Федотыча, не разобрав спросонья, что так встревожило её мужа. – Внука разбудишь!
– Да поднимайтесь вы, тетёхи! – не унимался старик. – Гаврилихина усадьба загорелась! Избави Господи, на деревню огонь перекинется, ветер-то какой на улице!
– Бабушка, это мы горим?! – проснулся мальчишка лет десяти, младший внук стариков.
– Боже упаси! – Аксинья вскочила и тоже припала к окну, а потом стала торопливо одеваться…
Тревога быстро разнеслась по деревне. Люди выбегали из своих домов, спотыкались, ещё не окончательно проснувшись, на ходу натягивали полушубки и шапки. Все они, такие же испуганные, как и Федотыч, метались то туда, то сюда, боясь, как бы не загорелись их собственные дома.
А Гаврилихина усадьба горела как один большой костёр, превращая ночь в день. Огненные языки плясали на лицах людей, окутанных ужасом. Снег вокруг таял в этой адской жаре, запахи гари и дыма заполнили воздух, а крики становились все громче. И вдруг все ахнули разом: страшная канонада оглушила людей, торопливо отбежавших на безопасное расстояние.
– Шифер лопается! – крикнул кто-то. – Скоро кровля рухнет!
– Вода! Где вода?! Скорее, иначе всё сгорит!
– Какая тебе уже вода! Что тут туши