МЕРЛИН И ТЕОРИЯ НЕВИДИМЫХ РАН Меня зовут Мерлин.

МЕРЛИН И ТЕОРИЯ НЕВИДИМЫХ РАН

Таро с нуля до профи — читайте расклады без ошибок

Научитесь видеть ответы в картах, а не угадывать. Понятно даже для новичков

Начать учиться Таро →

Меня зовут Мерлин.
Не потому, что я умею колдовать.
Просто однажды в подразделении решили, что человеку с близорукостью минус четыре и дипломом инженера нельзя давать нормальный позывной. Так я и стал Мерлином - волшебником, который большую часть войны искал очки. После ранения и возвращения в тыл я обнаружил за собой странную вещь.

Понимаете, раненых ведь видно сразу. Человек без ноги выглядит человеком без ноги. Человек без руки выглядит человеком без руки. Даже человек с ожогами выглядит честно.

А вот моральный калека выглядит как все. И его не видно сразу. Всё уродство внутри. А у меня возникло второе зрение. Когда я снимал очки, то на фоне расплывающегося изображения собеседника вдруг начинал чётко видеть его моральные увечья. Вот здесь душа обожжена на всю левую половину. Вот здесь чувака душевно кастрировали (бывшая жена, очевидно, старалась, вот отпечаток какой-то алчной бабищи в верхней части души). Но больше всего было на мирняке паркетных душонок, которые просто съёжились до микроскопических размеров и приняли формы кошельков и кукишей.

В этом новом даре была какая-то фундаментальная несправедливость мироздания. Я мучился страшно. Передых давала только водочка в правильной компании...

...Мы сидели на кухне у моего старого друга Лёхи.
За окном текла весна - жидкая, серая и бессмысленная, как плохо настроенный телевизионный канал. Где-то в соседнем доме ребёнок учился играть на скрипке. Получалось так, словно кошку медленно собирали из отдельных деталей. А на столе стояла бутылка водки. Водка была холодная, а мы — нет. На кухне плавилась жара и грохот невидимых орудий. Мы как будто снова кормили комаров в той лощинке. Перед штурмом. Но нам было понятно и правильно. И душа у Лёшки сейчас была красивая, сильная, целая. Я ему не рассказывал, про то, что вижу без очков. Просто любовался.

-Знаешь, - сказал Лёха, глядя в окно. - Мне кажется, физические увечья - это вообще фигня.

Я посмотрел на его протез.
Он был дорогой. Титановый. С микропроцессором. Настоящий киберпанк.
Всякий раз, когда Лёха начинал рассуждать о неважности физических увечий, его титановая нога лежала рядом как очень убедительный контраргумент.

- Продолжай, - сказал я.

- Ну вот, смотри! Ногу мне оторвало. Ноги нет. Всё честно. Организм получил уведомление. Мозг принял изменения. Даже государство согласилось.

- А душа?

- А душа, брат... Душа уведомлений не получает.

Мы выпили. Я снял очки и вгляделся в Лёшку. Все нормально. Светлый. Красивый абрис. Без изменений. За окном проползла машина скорой помощи. Её синий маячок скользнул по потолку кухни, словно кто-то на секунду включил полицейскую версию северного сияния.

Лёха закурил:
- Помнишь Серого?

Я кивнул. Серый остался жив.
Это был один из тех случаев, когда слово «жив» употребляется исключительно по биологическим причинам.

- Так вот, - сказал Лёха. - У него всё на месте. Руки, ноги, глаза. Даже волосы почти не выпали. А внутри - будто город после эвакуации.

Я понял, о чём он. После первой смерти война меняет прописку. До этого она живёт снаружи. В книжках, в фильмах, в подростковых мечтах, в рассказах бывалых пацанов. А потом с первым убитым война попадает внутрь.
Навсегда. Это как компьютерный вирус, который сначала кажется обычным файлом. Открываешь его один раз - хоба! А система то уже не принадлежит тебе!

- Детская война заканчивается первым убитым, - сказал я.
- Именно.

(Продолж.ниже)