к, старинный, с потемневшим ликом святой на эмали.

к, старинный, с потемневшим ликом святой на эмали. Он сорвался с шеи девушки, когда её тащили по коридору. Витёк хотел выбросить его в окно, но рука словно онемела. Он сунул образок в карман брюк. Сам себе удивился, но значения не придал. Подумал — пригодится, как всякая медяшка.
Поезд уносился дальше, рассекая ночную мглу. За окнами проносились черные силуэты деревьев, похожие на частокол. Колеса выбивали свою бесконечную дробь. Витёк сидел, прислонившись к стенке, и смотрел в темное стекло, где вместо отражения видел только пустоту.
Протрезвел он лишь к полудню следующего дня. Поезд уже подъезжал к Зареченску, когда он достал образок и рассмотрел его при свете пасмурного дня. Медь потемнела от времени, но лик был четким. А на обратной стороне была выгравирована надпись: «Спаси и сохрани рабу Божию Елену. От отца Владимира». И ниже, мелкими буквами, фамилия. Градова. Витёк прочитал фамилию, и ему потребовалось несколько минут, чтобы осознать. Градов. Владимир Градов. Это имя он слышал от Хозяина. Его произносили с уважением, смешанным со страхом. Это был человек, который жил в тайге, в скиту, и которого местные считали святым. Но в мире Хозяина его знали как «Седого», человека, который когда-то держал весь край, а потом ушел в тень. И имя Елена Градова было именем его единственной дочери.
Витёк почувствовал, как внутри у него все обрывается и летит в какую-то холодную бездну. Он понял, что они совершили. И понял, что это не просто смерть. Это начало конца.
Старик по имени Тимофей жил в избушке на отшибе, у самой железной дороги. Он был путевым обходчиком, и его единственными товарищами были старый пес по кличке Дым и жена, Марья Степановна, высохшая, как осенний лист, но все еще крепкая женщина, знавшая толк в травах и перевязках. На рассвете, обходя свой участок, Дым заскулил и бросился в кусты. Там, в овраге, метрах в двадцати от насыпи, лежала девушка. Она была жива, но без сознания. Одежда изорвана, лицо в крови, тело неестественно вывернуто. Тимофей перекрестился и понес её в избу.
Трое суток Марья выхаживала незнакомку. Девушка металась в бреду, звала отца, плакала, а потом замолкала так, что становилось страшнее крика. На четвертый день она открыла глаза. Глаза были серые, ясные, и в них стояла такая глубокая, запредельная печаль, что Марья заплакала. — Елена, — прошептала девушка. — Меня зовут Елена. Больше она ничего не сказала.
Тимофей вызвал скорую, когда она смогла назвать город, откуда ехала. Скорая приехала лишь через пять часов, увезла её в районную больницу города Тальцы. Там дежурный врач, немолодой уже мужчина с усталыми глазами, осмотрел её, зафиксировал переломы и травмы, и, качая головой, составил протокол. Он многое повидал, но такое — впервые. Сообщение ушло в милицию, а из милиции, по цепочке, ушло дальше, в область. Фамилия Градова там прозвучала как колокол.
Весть до отца Владимира, того самого Седого, долетела быстро. Он жил не в скиту, как думали многие, а в небольшом, рубленом доме на берегу лесного озера