Трое уголовников выкинули девушку из вагона на полном ходу.

Трое уголовников выкинули девушку из вагона на полном ходу. Они ещё не знали, что только что подписали себе приговор — её отец держит в страхе весь город
Осень 1993-го. Поезд «Северный Урал», следующий из Столицы в Зареченск. Купе номер шесть в четвертом вагоне.
Девушку звали Елена. Елена Градова. Двадцать один год, третий курс архитектурного института. Она ехала к дяде в небольшой городок под названием Тальцы, затерянный среди холмов и перелесков. Дядя, брат матери, был старым лесничим, жил один, и телеграмма от него пришла неожиданно, скупая, но тревожная: «Приезжай, нужна помощь». Елена взяла билет в последний момент, в общий вагон, но пожилая проводница с усталым лицом, увидев её растерянность на перроне, вдруг смягчилась и перевела в купейный. — Четвёртый вагон, шестое место, там свободно, — сказала она и махнула рукой вглубь состава. Елена поблагодарила и поднялась в вагон, неся в руке потертый кожаный саквояж, доставшийся ей от отца.
Внутри купе горел тусклый, желтоватый свет. Воздух был спертым и тяжелым, пахло дешевым табаком, кислым вином и ещё чем-то, трудноуловимым, напоминающим запах мокрой шерсти. За столиком, заставленным бутылками и разбросанными картами, сидели трое мужчин. Один из них, с темными, зализанными назад волосами, смуглой кожей и странными, почти черными глазами, поднял голову. Звали его Виктор, но в определенных кругах он был известен как Витёк Шаман — за привычку долго и неподвижно смотреть на собеседника, отчего тому становилось не по себе. Он посмотрел на Елену. Это был взгляд, который она потом, много лет спустя, вспоминала не как воспоминание, а как физический шрам. В нем не было ни злобы, ни похоти, ни любопытства. В нем была абсолютная, глухая оценка, словно приценивался к вещи, у которой нет души, а есть только оболочка.
Двое других были его постоянными спутниками. Первый — Олег Кривой, мужчина лет тридцати, грузный, с массивными плечами и сломанным носом, напоминавшим сплющенный кулак. Он редко говорил, но его молчание было тяжелым и липким, как болотная вода. Второй — Сергей по кличке Сверчок, юркий, нервный, с бегающими светлыми глазками и привычкой постоянно теребить мочку уха, словно поправляя невидимый наушник. Ему было двадцать пять, но выглядел он старше из-за глубоких складок у рта.
Все трое возвращались из Столицы, где провернули удачное дело. Им заплатили много, очень много, и теперь они ехали обратно в Зареченск, к своему патрону, Петру Валерьяновичу, известному как Хозяин. Он держал весь север области, промышлял лесом, золотишком и держал в ежовых рукавицах местные власти. Деньги, которые они везли, были лишь малой частью большой игры, но и этого хватило бы на десяток безбедных жизней. Чувство вседозволенности, смешанное с алкоголем и усталостью, к тому часу достигло своего пика. Дверь в купе была заперта изнутри, и стук колес заглушал все, что могло бы вырваться наружу.
То, что случилось дальше, не стоит описывать подробно. Достаточно сказать, что Елена сопротивлялась отчаянно, яростно, но силы были слишком неравны. Она кричала, и никто не пришел. Стук колес, гул старого вагона, ветер за окном — все это слилось в один непрерывный шум, поглотивший её голос. Позже, когда все закончилось, в купе повисла странная, звенящая тишина. Витёк Шаман, протрезвевший и мрачный, посмотрел на своих подельников и произнес только одно слово: «Убрать». Олег Кривой молча кивнул. Сверчок нервно хихикнул и потер ухо.
Была глубокая ночь, около двух часов. За окном проплывала бескрайняя, черная тайга, изредка освещаемая бледной луной. Они вынесли её в тамбур. Елена была без сознания, легкая, как надломленная ветка. Витёк рывком открыл тяжелую дверь, впустив в вагон ледяной ветер и оглушительный грохот. Темнота снаружи была абсолютной. Он разжал руки.
Когда он вернулся, Кривой уже разливал остатки водки по стаканам. Сверчок курил, пуская дым в приоткрытое окно. На полу, у столика, валялся саквояж — они его не тронули, побрезговали. Но в кулаке у Виктора что-то блеснуло. Это был небольшой медный образо