Я очень мало помню из своей детской жизни.

Я очень мало помню из своей детской жизни. Психологи говорят, что, возможно, виной всему землетрясение, которое я пережила в 10 лет. Оно, с одной стороны, многое во мне заблокировало. А с другой — как будто открыло какие-то скрытые ресурсы характера.

До этого я была довольно покорным ребёнком. Меня отправляли летом к бабушке в Обнинск, и я ехала.

Обнинск — это город. Для меня тогда это означало: всё лето во дворе многоэтажки.

А я хотела совсем другого. Я хотела в Богородицк.

Там были куры, свиньи, нутрии, утки, пирожки сколько влезет и ягоды прямо с куста. Не помытые содой, как у бабушки в Обнинске, а настоящие, тёплые, свои.

Сейчас, конечно, я взрослая и всё понимаю. У родителей не было особого выбора. Бабушка в Обнинске меня любила. Своей любовью, как умела. Всё было правильно, безопасно, по-взрослому разумно.

Но детская душа часто хочет не того, что разумно. Она хочет туда, где ей дышится.

И вот в 12 лет я смогла закатить такую истерику, что меня отправили в Богородицк. Не на неделю. А почти на полгода.

Родители тогда ещё жили в Ереване. Папа служил, мама, как жена декабриста, была с ним. Сестра была эвакуирована в Москву, и это тоже отдельное развлечение — жить одной в гостинице. А я оказалась там, куда столько лет стремилась.

И знаете, прошло уже 36 лет, а я до сих пор вспоминаю эти дни как одни из самых лучших в моей жизни.

Там все были заняты мною. Меня развлекали. Развивали. Учили. Разговаривали со мной.

Я научилась зажигать газ, хотя это была и остаётся одной из самых страшных моих фобий. Научилась жарить яичницу, заплетать себе волосы, копать картошку.

Дома я ещё была малышкой. А там мне дали возможность взрослеть.

Мне тогда казалось, что это свобода.

Сейчас я понимаю, что, наверное, было очень здорово, что рядом с мамой и сестрой я ещё могла побыть несмышлёнышем. Но жизнь не спрашивает, в каком порядке нам взрослеть.

Тогда я поняла, может быть, самое важное. То, что потом и привело меня в профессию.

Разговор лечит.

Я не спала ночами. Мне снились кошмары после землетрясения. Я плакала. И на меня, на мои слёзы, на мои страхи тратили время.

Много времени.

Со мной говорили.

Не один раз между делом. Не «ну всё, хватит, забудь». Не «ты уже большая». Не «не придумывай».

Со мной были рядом словами.

И вот сейчас, когда я делала материалы про неидеальное лето, я всё время возвращалась именно к этому опыту.

Важно не то, как красиво вы будете бегать с детьми в догонялки. Не то, сколько музеев успеете посетить. Не то, будет ли у вас идеальный план, идеальные выходные, идеальная дача, идеальные занятия, идеальная мама с запасом энергии.

Важно, будет ли между вами регулярный диалог.

Не допрос. Не контроль. Не список: что ел, куда ходил, почему не позвонил, сколько сидел в телефоне.

А разговор, в котором ребёнок чувствует: меня видят. Мною интересуются. Моё внутреннее важно.

И этому надо учиться с самого раннего возраста.

Потому что контакт не появляется сам, просто потому что мы родители и очень любим своих детей.

Любовь может быть огромной. А разговора всё равно может не быть.

Место моей детской мечты, если смотреть глазами большинства взрослых, не было каким-то идеальным курортом. Это не море, не санаторий, не лагерь с программой, не красивые отели.

Но для моей детской души, которая к тому моменту уже очень много пережила, это место стало идеальным.

Потому что там я была живая. Там меня слышали. Там я взрослела не через одиночество, а через участие других людей.

И ваши дети, и мои, когда вырастут, скорее всего не будут вспоминать идеальную чистоту дома. Не будут вспоминать потрясающе ровные грядки. Не вспомнят, сколько раз за лето вы сделали всё «правильно».

Они вспомнят другое.

Как однажды вы сказали им что-то, что перевернуло внутри. Как вы не отмахнулись. Как вы спросили не для отчёта, а по-настоящему. Как вы нашли 20 минут только для них. Как вы были рядом, когда вроде бы можно было сказать: «Он занят, у него всё нормально».