1929 год, село Глухарино.

1929 год, село Глухарино. Она родила десятого ребёнка, швырнула его на лавку, и сказала: «Бог дал — Бог и взял», даже не взглянув на живую плоть. Я, будучи на седьмом месяце, вырвала эту девочку из её закаменевших рук и сделала своей дочерью, назло всей деревне
Марфа сидела на лавке у окна и тяжело дышала. Десятый ребёнок появился на свет час назад, и теперь повитуха заворачивала младенца в старую простыню. В избе пахло травами и сыростью. За окном уныло моросил сентябрьский дождь, барабаня по карнизу.
– Ну вот, Евдокия Захаровна, девочка у тебя, – повитуха подала свёрток матери. – Крепенькая, горластая, вся в тебя.
Евдокия повернула голову к стене и устало прикрыла глаза.
– Унеси. Положи на печь. Мне теперь в поле скоро, а с этой морокой что делать – ума не приложу.
У печи стояла старшая дочь, Марфа Прокофьевна, в девичестве Марфа, а по мужу вот уже пятый год как Рябинина. Она приехала из соседнего села Заозёрного, прослышав, что мать снова тяжела. Живот у самой Марфы был уже внушительный – седьмой месяц пошёл. Она стояла, уперев руки в бока, и на лице её читалась смесь боли и возмущения.
– Мама, ты в своём уме? – тихо, почти шёпотом начала она. – Ты погляди на себя. Погляди на Прохора, на Тимофея, на Глафиру. Прохору десятый год пошёл, а он до сих пор в отцовском тулупе бегает, рукава подвёрнуты. Тимофей с Глашей одни варежки на зиму делят. Клавдия с Ульяной в город сбежали, как только пятнадцать стукнуло. Еремей с Матвеем там же, поди, последние портки донашивают. А тут ещё одна душа…
– Замолчи, Марфа, – Евдокия приподнялась на локтях. Глаза её холодно блеснули. – Ты приехала мне нотации читать? Я вас всех подняла, и эту подниму, и не таких поднимали. Чай, не барыня, справлюсь.
– Да как справишься, когда ты её к груди приложить не хочешь? – голос Марфы дрогнул. – Я же видела: отвернулась ты от неё.
– Молоко у меня пропало, ещё до родов, – отрезала Евдокия. – С Прохором так же было. И ничего, выходили. Козу доить будем, Прохор с Тимофеем сбегают к тётке Агафье, у неё коза окотилась недавно.
– У тётки Агафьи коза, а у тебя сердце где? – Марфа шагнула к матери. – Ты погляди на девчонку. Она ж живая, тёплая. Как можно так?
– Ты поживи с моё, – Евдокия села, спустив ноги с кровати. – Тогда и поговорим. Отец твой с утра до ночи на лесоповале. Я – в поле, на ферме, везде. Закаменела я, Марфа. Нет во мне больше ничего, всё вычерпала. Хватит. Не могу я больше. Устала.
Марфа опустилась на табурет. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.
На улице младшие братья и сестра ждали, когда старшая выйдет к ним.
– Ну что, Марфушка? – девятилетняя Глаша подёргала её за подол. – Сестрёнка у нас?
– Сестрёнка, Глашенька, – Марфа наклонилась и погладила девочку по голове.
– А мамка что? – Прохор, хмурый не по годам, исподлобья глядел на сестру.
– Мамка… Мамка устала. Вы вот что, послушайте меня. Вы теперь старшие. Понимаете? Матери с отцом помогать надо. Я раньше помогала, когда Клавдия с Ульяной родились, и с Еремеем, и с Матвеем. Потом и вас троих на руках таскала. Теперь ваш черёд.
– Я смогу! – Тимофей выпрямился. – Могу за хворостом ходить, за водой.
– А я буду за маленькой смотреть, – подхватила Глаша. – И печь топить научусь.
– Я тоже, – Прохор кивнул. – Я мужик теперь. Справлюсь. Мы все справимся.
Марфа обняла их, прижала к себе и горько вздохнула. Материнское сердце её разрывалось между теми, кого она оставляла здесь, в родительском доме, и тем, что носила под сердцем.
– Назвали-то как? – спросила она глухо.
– Мать Таисией назвать хотела. Тасей, значит, – отозвался Прохор.
– Таисия… Хорошее имя. Вы уж её берегите. И матери помогайте. И ещё… Если совсем худо станет – знаете, где я живу. В Заозёрном, у мужа моего Егора Трофимовича. Присылайте весточку.
Марфа вернулась домой затемно. Муж, Егор, встретил её на пороге, помог снять промокший плащ.
– Ну как там? – спросил он, вглядываясь в её бледное лицо.
– Родила мать. Девочку. Десятую, – Марфа опустилась на лавку и закрыла лицо ладонями. – И знаешь, что сказала? «