22.05.2026 03:14
Зависть подруги разрушила брак с иностранцем в Ленинграде
Действие происходит в 1981-м. Женщина готовилась к браку с иностранцем, не подозревая, что её завистливая подруга, находящаяся поблизости, готова ради своей ненависти переступить любые границы...
Это случилось поздней осенью 1980 года в Ленинграде, на Васильевском острове. Дул промозглый ветер с Финского залива, и город утопал в сумерках, наступавших уже к четырём часам дня.
В дежурную часть 18-го отделения милиции поступил вызов, который навсегда запомнил дежурный офицер майор Тарасов. Телефонный аппарат, видавший виды чёрный диск, зазвонил незадолго до полуночи. Тарасов снял трубку и услышал тяжелое, сбивчивое дыхание. Затем мужской голос — с явным западноевропейским акцентом — попытался заговорить на ломаном русском, то и дело соскальзывая на английский.
— Пожалуйста… полиция? — голос дрожал. — Здесь… она не дышит. Я не знаю… Oh mein Gott… Я пришёл, а она…
— Гражданин, успокойтесь. Назовите адрес.
— Улица… как это… набережная? Макарова? Дом двадцать… Нет, подождите. Квартира сорок пять. Пожалуйста, schnell! Быстро!
— Вы находитесь там сейчас? — спросил Тарасов, уже делая знак сержанту записывать адрес.
— Нет… нет, я не могу. Я вышел. Я… Я позвоню. Она лежит в белом. — Голос оборвался, и в трубке зазвучали короткие гудки.
Майор Тарасов был человеком опытным. За пятнадцать лет службы он слышал всякое: от пьяных драк до ложных сообщений о бомбах. Но в этом голосе было нечто, заставившее его похолодеть. Не игра. Настоящий ужас.
— Рябцев, Соловьёв, — обратился он к двум патрульным, забивавшим «козла» в углу дежурки. — Бросайте домино. Есть адрес. Иностранец в истерике. Езжайте, посмотрите. Только без глупостей, — добавил он строго. — Время сейчас нервное.
Лейтенант Рябцев и старшина Соловьёв, оба — мужики под сорок, повидавшие виды, сели в видавший виды УАЗик и поехали по мокрым листьям к набережной Макарова. В дороге они, конечно, перебрасывались фразами.
— Слышь, Колян, — сказал Соловьёв, прикуривая папиросу. — Опять какой-то шпион перебрал. Или бабу не поделили. Эти иностранцы… один скандал от них.
— Ага, — хмыкнул Рябцев. — Сейчас приедем, а там — разбитая ваза и синяк под глазом. Протокол на три строчки.
Они ошиблись. И очень сильно.
Подъезд был сталинской постройки, с высокими потолками и мраморными полами, которые, впрочем, давно никто не натирал. Квартира сорок пять находилась на третьем этаже. Дверь была приоткрыта. Свет в коридоре горел.
— Эй! Есть кто? — крикнул Рябцев, заходя первым и положив руку на кобуру.
Тишина. Только где-то на лестничной клетке капала вода из прорванной трубы, монотонно и зловеще.
Они прошли в гостиную. То, что они увидели, заставило Соловьёва выронить непотушенную папиросу на пол.
На паркете, в центре комнаты, среди разбросанных лепестков роз, лежала женщина. На ней было роскошное свадебное платье — кремовый шелк, кружева, длинная фата, напоминавшая крыло упавшей птицы. Но самое страшное было не в этом. Её лицо, когда-то красивое, застыло в неестественной маске. Шея была перетянута чем-то тонким и блестящим — серебряной цепочкой, больше похожей на декоративный пояс.
— Господи Иисусе… — выдохнул Рябцев. — Соловьёв, вызывай всех. Начальника, эксперта, прокурора. Это не синяк под глазом.
Часть вторая. Загадка пропавших фигур
К утру на месте работала вся оперативная группа. Смерть женщины констатировали как механическую асфиксию. Орудие — та самая цепочка. Убитая была опознана быстро. Ею оказалась Елена Гордеева, тридцати восьми лет, преподавательница французского и немецкого языков в 41-й гимназии. Соседи характеризовали её как замкнутую, но добрую женщину. «Интеллигентка, книжки читала, кошек подкармливала», — говорила из-под платка пожилая соседка с первого этажа.
Но было одно «но», которое сразу заметил эксперт-криминалист, молодой, но очень въедливый капитан по фамилии Горелов. В квартире царил не просто разгром, а хаос, имевший странную логику.
— Смотрите, — сказал Горелов, водя указкой. — В зале всё аккуратно, только тело. А вот детская комната…
Это случилось поздней осенью 1980 года в Ленинграде, на Васильевском острове. Дул промозглый ветер с Финского залива, и город утопал в сумерках, наступавших уже к четырём часам дня.
В дежурную часть 18-го отделения милиции поступил вызов, который навсегда запомнил дежурный офицер майор Тарасов. Телефонный аппарат, видавший виды чёрный диск, зазвонил незадолго до полуночи. Тарасов снял трубку и услышал тяжелое, сбивчивое дыхание. Затем мужской голос — с явным западноевропейским акцентом — попытался заговорить на ломаном русском, то и дело соскальзывая на английский.
— Пожалуйста… полиция? — голос дрожал. — Здесь… она не дышит. Я не знаю… Oh mein Gott… Я пришёл, а она…
— Гражданин, успокойтесь. Назовите адрес.
— Улица… как это… набережная? Макарова? Дом двадцать… Нет, подождите. Квартира сорок пять. Пожалуйста, schnell! Быстро!
— Вы находитесь там сейчас? — спросил Тарасов, уже делая знак сержанту записывать адрес.
— Нет… нет, я не могу. Я вышел. Я… Я позвоню. Она лежит в белом. — Голос оборвался, и в трубке зазвучали короткие гудки.
Майор Тарасов был человеком опытным. За пятнадцать лет службы он слышал всякое: от пьяных драк до ложных сообщений о бомбах. Но в этом голосе было нечто, заставившее его похолодеть. Не игра. Настоящий ужас.
— Рябцев, Соловьёв, — обратился он к двум патрульным, забивавшим «козла» в углу дежурки. — Бросайте домино. Есть адрес. Иностранец в истерике. Езжайте, посмотрите. Только без глупостей, — добавил он строго. — Время сейчас нервное.
Лейтенант Рябцев и старшина Соловьёв, оба — мужики под сорок, повидавшие виды, сели в видавший виды УАЗик и поехали по мокрым листьям к набережной Макарова. В дороге они, конечно, перебрасывались фразами.
— Слышь, Колян, — сказал Соловьёв, прикуривая папиросу. — Опять какой-то шпион перебрал. Или бабу не поделили. Эти иностранцы… один скандал от них.
— Ага, — хмыкнул Рябцев. — Сейчас приедем, а там — разбитая ваза и синяк под глазом. Протокол на три строчки.
Они ошиблись. И очень сильно.
Подъезд был сталинской постройки, с высокими потолками и мраморными полами, которые, впрочем, давно никто не натирал. Квартира сорок пять находилась на третьем этаже. Дверь была приоткрыта. Свет в коридоре горел.
— Эй! Есть кто? — крикнул Рябцев, заходя первым и положив руку на кобуру.
Тишина. Только где-то на лестничной клетке капала вода из прорванной трубы, монотонно и зловеще.
Они прошли в гостиную. То, что они увидели, заставило Соловьёва выронить непотушенную папиросу на пол.
На паркете, в центре комнаты, среди разбросанных лепестков роз, лежала женщина. На ней было роскошное свадебное платье — кремовый шелк, кружева, длинная фата, напоминавшая крыло упавшей птицы. Но самое страшное было не в этом. Её лицо, когда-то красивое, застыло в неестественной маске. Шея была перетянута чем-то тонким и блестящим — серебряной цепочкой, больше похожей на декоративный пояс.
— Господи Иисусе… — выдохнул Рябцев. — Соловьёв, вызывай всех. Начальника, эксперта, прокурора. Это не синяк под глазом.
Часть вторая. Загадка пропавших фигур
К утру на месте работала вся оперативная группа. Смерть женщины констатировали как механическую асфиксию. Орудие — та самая цепочка. Убитая была опознана быстро. Ею оказалась Елена Гордеева, тридцати восьми лет, преподавательница французского и немецкого языков в 41-й гимназии. Соседи характеризовали её как замкнутую, но добрую женщину. «Интеллигентка, книжки читала, кошек подкармливала», — говорила из-под платка пожилая соседка с первого этажа.
Но было одно «но», которое сразу заметил эксперт-криминалист, молодой, но очень въедливый капитан по фамилии Горелов. В квартире царил не просто разгром, а хаос, имевший странную логику.
— Смотрите, — сказал Горелов, водя указкой. — В зале всё аккуратно, только тело. А вот детская комната…