ции мельница была – крупорушенка.

ции мельница была – крупорушенка. Давно уж развалилась. Знать, за то, что кулачье семя. Говорила я ей – не ходи за него замуж, и сам был против. Вожжами дочку отходил. Всё равно пошла. А раскулачивали так. Пришли к им в дом. Ходики взяли. Задник с лавки утащили. Крышу железную на крыльце раскрыли. Больше у ей ничаво не было. Власть. Никуды не денисся! – Бабка насупилась. – А дочкя опосля всё сидела за печкой в одёже все ночи, ждала, что придуть забирать. Как их? Чекисты.

– Не пришли?

– Нет. Верно, не доехали. Деревня-то наша глухая. Господь помог. Отвёл беду. – И она перекрестилась. – Господи, спаси, сохрани и помилуй нас грешных!

Пообедали пустой похлёбкой. Авдотья принесла из амбара чёрный большой кирпич хлеба, отрезала всем по кусочку.

На вечерней заре тоже молились, поужинали картошкой. Самовар Яков помогал ставить. На следующее утро бабушка его побудила. Третью зарю помолились.

Как позавтракали, опять картошкой, плеснула ему в кружку молочка. На дорожку. Здоровый, белый с чёрными пятнами кот тут как тут, тёрся об ноги.

– Ты чяво здесь клянчишь, Пушок? А ну иди отсель. Я тебе потом налью. Бродяжить. А как исть садиться, к столу, принесёть его незнамо откуда.

Кот мяукнул недовольно и гордо отошёл, свернулся клубком в углу у прялки.

– Куделю мне не путай.

Проводила его.

– Ступай, мил человек Яков! Господь исцелить! Жив будешь.

Яша обречённо топал через поля. Вот ведь досада. Если узнают – засмеют. Ни тебе травы не прикладывала, ни мази. Эх! Зря тольки время потратил.

Разморило его, зашёл он подальше и заснул в разнотравье.

Пробудился уже ближе к вечеру. Румяный масляный блин солнца уже наполовину съели луга. Сухо стрекотали кузнечики. Должно, к ясной погоде. Яша лежал и думал, что надо ехать в райцентр. Туды, слышно, нового дохтура знающего с самой Рязани прислали. Есть хотелось. Живот подвело. Закормила Авдотья своей картошкой. Голодно живут. Хлебца нет досыта. Ребяты вон зелёные с голодухи. Дёрнул травинку рукой, той, на которой была сибирка. Боли не почувствовал. Удивился, размотал тряпку и взглянул на руку. Рука была белая, чистая. Опухоль пропала, и шишки больше не было. Яков сел. Пощупал руку. Погладил, ещё не веря своим глазам. Опомнившись, истово перекрестился три раза на заходящее солнце и долго ошалело и счастливо плакал.

...Осенью Авдотье прислали с оказией яблоки и бочонок мёда. Кто прислал, не сказали. Сказали только, мол, за исцеление благодарность.

– Ну и слава тебе, Господи, помог Владыка наш! – Перекрестилась и покликала: – Колькя, Танькя, Манькя, Марфутка!

Из избы высыпали как горошины ребята в длинных линялых рубашонках.

– Снесите в погреб. Да не лазьте туды!

Двое стащили с телеги и поволокли холщовый мешок с яблоками, а ещё двое – бочонок.

– Ну, благодарствую, мил человек! А то сойди, испей водицы! Издаля, видать?

– Не. Мне ещё на Выселки, в магазин надо поспеть.

Возница посмотрел пристально на Авдотью.

– А ты, слышно, ето… Исцеляешь? Нешто и вправду?

– Не я. Господь исцеляеть.

– Ну-ну! Прощевай, однако.

Мужик покрутил головой, натянул поводья, и лошадь потрусила по колее на проезжую дорогу, что вела на Выселки.

Авдотья проводила его взглядом. Оглянулась на ребячий гомон.

– Да не уроните вы, ироды! – незло прикрикнула она вслед внучатам и озабоченно засеменила за ними к погребу в углу двора.

Автор: НИКИ-ТИНА