А у Симы сердце остановилось, когда разглядела она сначала Белку, козу, привязанную к телеге, а потом, на руках у сидящего в телеге молодого мужика, и…

А у Симы сердце остановилось, когда разглядела она сначала Белку, козу, привязанную к телеге, а потом, на руках у сидящего в телеге молодого мужика, и маленькую Феодорочку – свою дочку. Была она в той самой кофточке, которую вязала ей Сима.

Телега шла медленно, мужики спешивались, останавливались, громко гоготали. И когда Сима была уже недалеко, она их окликнула.

– Ээй!

Мужики оглянулись. Девка с палкой, в клетчатом платке, в фуфайке догоняла их безбоязненно, просила обождать.

– Эй, красотка! Ты никак по мужикам соскучилась? ...

Сима решительно шла к телеге, не отвечала. Мужики остановились, наблюдали с любопытством. Лишь кобыла верхового наворачивала вокруг идущей Симы круги. Она подошла к держащему дочь парню, начала выхватывать ребенка. Он не отдавал, сначала придержал, но ребенок заплакал, и он отпустил.

Странная девка...

– Ты чего это? – спросил ее как-то елейно мягко, по всей видимости, старший – бородатый дед в цветастой душегрейке, полулежащий на телеге.

Ему было лет под шестьдесят. Небольшого роста с клочком бурой бороды под подбородком, маленькими утонувшими неприятными светлыми глазами.

– Это моя дочка! – твердо сказала Сима.

Ей хотелось уйти, но верховой не выпускал, крутясь перед ней на кобыле. Да и молоденький паренёк лет четырнадцати направил на нее винтовку.

– Это как это – твоя? Чего ж она у колдуньи делала?

– Я ее прятала. Мужа нет у меня.

– А, так ты гулящая! Ха, мужики! Вот так фарт к нам пришел! Сама девка просится! Да и хороша! Возьмём?

Все были не против, гоготали.

Сима металась, пытаясь уйти.

– Я не в постель к вам прошусь. Я за дочкой!

– А откель будешь-то сама? – допытывался старик в душегрейке.

– Я Захара Мишина дочь.

– Мишина? – старик привстал с локтя, сел на телеге, – Контры этой недорезанной! А его не раскулачили ещё? Не сослали?

– Нет. Дома мы.

– Значит, дома. Значит, дочь у него – г*лящая, – он посмотрел на мужиков, приказал уже совсем не елейным голосом, – В телегу ее, да и привяжьте, чтоб не убегла. Мы ее за пособничество колдунье судить будем.

Симу подхватили под руку, она сама залезла в телегу. В телеге лежали прибитые куры Феодоры.

– Лучше б ты нам ее, Иваныч, отдал, – верховой глядел на Симу с вожделением, – Можа попользуем, а дальше и осудим.

– Я те попользую! Мы не бандиты какие-то, мы – коммуна.

Симу привязали за лодыжку к телеге. Она держала дочку на руках и это обстоятельство отгородило от нее страх. Дочка с ней, а там, будь всё, как будет. Она стерпит все, лишь бы дочка была с ней.

Чуть проехали и она, затаив дыхание, спросила:

– А старая Феодора где?

– Нету больше твоей Феодоры. Кончилась вся. А ты, поди, колдовству у нее училась? Так скажи тогда – чем вот руки отмыть от колдуньи этой? – он протянул руку, испачканную тянущейся смолой, которую варила Феодора, чтоб ловить в подвале крыс.

Серафима усмехнулась.

Дождь моросил. Лицо было мокрым, плачь – не хочу, никто не приметит. Но сейчас Сима вспоминала Феодору сильную, вспоминала ее слова: "А коль Серафима, значит выдюжишь. Беду свою, девка, выдюжишь. Серафимы-то силу свою имеют, только достать ее надо из сердца!"

– Да, мужики, – неожиданно грубо и как-то низко вдруг произнесла Серафима, – Училась колдовству. Пр0клинаю вас сейчас! Пр0клинаю, а значит – не жить вам ужо... Так и знайте. Каждого запомнила и прокляла!

И так эти слова произнесены были уверенно, что мужики на секунду замолчали.

– Ха! Напужать нас решила? – старик снял минутную напряжённость, – А не боишься, что сейчас вон к дереву привяжем и тебя и дитя твое, да стрельнем из винтовки, не думая.

– Вы ж не бандиты, вы – коммуна! Сам сказал, – заявила с издёвкой , – Али теперь уж бандиты? Али и сами не разобрались, кто есть вы? Так и скажите. Нет в вас ни законов Божьих, не законов человечьих! Одна блажь...

– Заткнись, дура! Коли жить хочешь, заткнись! Много ты понимаешь! П0таскушка безграмотная.