Отец Андрей работал во дворе, когда мы вышли из-за угла и направились к нему.

Отец Андрей работал во дворе, когда мы вышли из-за угла и направились к нему. День стоял такой яркий, что белёные стены резали взгляд, а его фигура на расстоянии на мгновение теряла чёткость в солнце. Во дворе звякнул металл, где-то за оградой прошёл автомобиль, откуда-то донёсся чей-то будничный голос. Обычная жизнь не умолкала и здесь.

Он заметил нас, положил инструмент рядом с недоделанной работой и выпрямился. Длинные волосы, уже с проседью, лежали на плечах; густая борода тоже была тронута серым. Светлая одежда и крест на груди. Но прежде всего запомнилась улыбка — широкая, открытая, от которой глаза у него чуть сужались. Настоятель развёл руки так естественно, будто перед ним оказались давние знакомые, которых он рад видеть после долгой дороги.

— Здравствуйте.

— Рад видеть, рад видеть. Наслышан о вас, читаю.

— Спасибо вам за всё, что вы делаете.

— С Божией помощью. Пусть и вам Он поможет.

Он приобнял меня за плечо, перекрестил, коротко кивнул — и почти сразу вновь вернулся за инструмент. Солнце лежало на его волосах, на ступенях, на оставленном у стены ведре; работа ждала продолжения.

Мы вошли в Драндский собор Успения Пресвятой Богородицы.

Глаза долго привыкали к полумраку, в который сквозь узкие проёмы проникал сдержанный дневной свет. Он ложился на неровную кладку, на старые поверхности стен, поднимался к куполу, высоко уходившему из поля зрения. В этом храме византийской традиции, возведённом, по мысли исследователей, ещё в раннехристианские века, было что-то неподатливое времени.

Пахло воском, немного ладаном, прохладным камнем.

Было так тихо, что даже шёпот показался мне чем-то почти неприличным. Я и сам не сразу понял, почему заговорил вполголоса, хотя рядом никто не просил соблюдать молчание. Просто слова здесь казались слишком поспешными. Они приходили из внешнего мира, где нужно отвечать, объяснять, держать разговор, а внутри оставались без дела.

Я стоял, смотрел перед собой — и вдруг заметил, что плачу.

Меня вообще трудно вывести на такую эмоцию. Я давно привык собираться, удерживать дистанцию даже в тяжёлые минуты, не позволять себе лишнего перед другими и, пожалуй, перед собой. Здесь этот навык вдруг оказался бесполезен. Возможно, давняя усталость, которую обычно удаётся заглушить дорогами, работой и новостями, получила наконец возможность выйти наружу. Возможно, вспомнилось что-то, для чего прежде не находилось ни времени, ни тишины. Я не пытался разобраться.

Иногда приходишь в храм без ясной просьбы. Стоишь, молчишь, не умея назвать то, что привело тебя сюда, — и только потом понимаешь, что остановка была необходима.

Я поставил свечи о здравии самых близких. Потом — за упокой тех, кого уже нет. Называл имена про себя, осторожно прикрывая ладонью огонёк, пока он не окрепнет. Слёзы прошли сами. Мы вышли во двор, и свет встретил так резко, что пришлось на секунду остановиться.

Отец Андрей был уже высоко на лестнице. Он карабкался по ней, придерживаясь одной рукой, а другой продолжая что-то делать. Заметив нас, клирик оторвался от работы и махнул рукой.

— Спаси Господи! До встречи!

— До встречи.

Мы пошли к выходу. За спиной снова послышался тихий стук инструмента, а за тяжёлой дверью собора оставалось молчание, что я навсегда там оставил.

👉Подписаться на канал