Муж погиб в лавине три года назад, но сегодня я получила от него письмо без обратного адреса.

Муж погиб в лавине три года назад, но сегодня я получила от него письмо без обратного адреса. Он не умер, он просто нашёл выход, которого нет на картах.

В кабинете царила та особенная тишина, какую создают книжные стеллажи до потолка, матовый плафон настольной лампы и осенний свет, сочащийся сквозь приоткрытые жалюзи.

За окном угадывался проспект Старого Зареченска: мокрая брусчатка, рыжие кроны лип, чугунная ограда сквера, где вечно возятся голуби.

Я поправила плед на подлокотнике дивана и перевела взгляд на женщину, которая сидела, сцепив руки на коленях.

Ей было за пятьдесят, но возраст не отнял у неё ту породу, что даётся либо морем, либо старым купеческим родом.

Густые, тронутые благородной сединой волосы были уложены в низкий пучок.

Полные губы чуть подрагивали, словно она вот-вот заговорит.

Одета незнакомка была в тёмно-синее — цвет глубокой воды, — и только на шее угадывалась тонкая цепочка.

— Меня зовут Елизавета Андреевна, — сказала я негромко. — Можете называть просто Лизой, если удобно. Мы с вами в полной безопасности, и всё, о чём вы расскажете, останется здесь. Как вы себя чувствуете сейчас?

Женщина подняла глаза — серые, с тёмным ободком, — и в них было столько всего намешано, что у меня перехватило дыхание.

Она словно смотрела не на меня, а куда-то сквозь, в какую-то свою дальнюю точку.

— Мне показалось, или вы сказали «сейчас» — с ударением? — вдруг спросила она, будто очнувшись.

— Сказала. Потому что сейчас — это единственное, что нам дано по-настоящему.

Она слабо улыбнулась, разомкнула руки.

— Хорошо. Я… я готова говорить. Меня направила к вам моя терапевт из поликлиники, сказала, что моя усталость — не про сердце, а про душу. А душу таблетками не лечат.

Я кивнула.

— Тогда давайте не торопиться. Расскажите, с чего началась ваша душевная усталость.

Женщина глубоко вдохнула, выдохнула почти беззвучно и произнесла — так, словно ступила на тонкий лёд:

— Моего мужа больше нет. Уже одиннадцать месяцев и четыре дня. Сергей. Сергей Владимирович Князев. В документах написали «пропал без вести при сходе лавины в предгорьях Верхнекамского хребта». Тело не нашли. Только изорванную штормовку и разбитый рюкзак на перевале. Спасатели сказали — лавина была сухой, снег как бетон, после такого практически не выживают. Весной искали, летом геодезисты прочёсывали ручей. Ничего. Я ждала. Дети ждали. Официально он признан умершим три месяца назад. Но я… я не могу в это поверить, Елизавета Андреевна. Просыпаюсь — и кажется, он дышит где-то. Лежит в нашей постели, только я не вижу. Или ждёт меня на кухне с заварником, а я всё сплю. Я знаю, это безумие. Вот с этим безумием я к вам и пришла.

Она замолчала, прижав пальцы к вискам.

Я налила стакан воды из графина, поставила на низкий столик.

Женщина кивнула благодарно.

— Вы не безумны, — сказала я. — Горе, которое не завершено, всегда ищет выход. Расскажите мне о Сергее. О том, каким он был, как вы встретились, какой была ваша жизнь. Может быть, тогда станет понятнее, почему ваш разум так цепляется за него.

Женщина отпила глоток, и её лицо на мгновение разгладилось.

— Мне будет проще, если я начну издалека. Я родилась не в Зареченске, а гораздо севернее — в посёлке Ягель, это почти у самого полярного круга. Вы не слышали? Там когда-то была крупная звероферма...ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ