Вы вообще знаете, что такое просыпаться не потому, что выспалась, а потому, что мама щиплет тебе пятку и поет противным голосом?

Вы вообще знаете, что такое просыпаться не потому, что выспалась, а потому, что мама щиплет тебе пятку и поет противным голосом? Вот это и есть садик.

Я лежу, я мебель. Мебель не ходит в садик. Но мама меня находит даже под одеялом. У нее глаза-рентген.

— Ева, вставай, солнышко!

Я не солнышко. Солнышко на небе, ему не надо надевать колготки.

А колготки — это отдельный ужас. Они всегда кривые. Одна нога смотрит на юг, другая — на север. Я говорю: "Мне неудобно!" Мама говорит: "Потерпишь". Как будто я космонавт, а не маленькая девочка.

Завтрак — каша. Она липнет к нёбу и душит меня. Я ее выплевываю по чуть-чуть в салфетку, когда мама отвернулась. Но мама видит всё. У нее глаза сзади. Это научный факт.

Потом начинается главный спектакль.

Я сажусь на пол в прихожей и делаю тяжелые глаза. Очень тяжелые. Как будто я сплю, но сидя.

— Ева, одевайся!

Я не слышу. Я вообще без ушей, когда речь про садик.

Мама тащит меня к куртке. Я теку. Вы знаете, что дети умеют течь? Я становлюсь как резиновая, выскальзываю из рук и оказываюсь на полу. Опять.

— Я БУДУ СКУЧАТЬ! — кричу я так, чтобы соседи слышали. Пусть думают, что мама меня в Африку продает.

Мама вздыхает. Я почти победила. Но тут она достает козырь:

— А кто вчера хотел в садике машины посмотреть?

Машины. Там в углу стоит большой самосвал. Он зеленый. Богдан вчера катал по нему червяка, но я червяка выкинула. Самосвал теперь мой.

Я задумываюсь.

Пока я думаю, меня уже засовывают в куртку, шапку и шарф. Я превратилась в сосиску. Сосиска идет в садик.

Раздевалка пахнет тоской и чужими варежками. Я сижу на скамейке и делаю последний бой:

— Мама, не уходи. Я умру без тебя.

— Не умрешь.

— Умру. Прямо сейчас. Начинаю.

Я закрываю глаза и свешиваю язык. Мама чмокает меня в щеку и исчезает. Предательница.

Захожу в группу. Там шумно, пахнет запеканкой, в углу плачет Кирюша. У него всегда отнимают машинки. Я подхожу к самосвалу. Он мой. Богдан смотрит, но лезть боится — я вчера укусила его за руку. Для порядка.

Подходит тетя Полина, воспитательница. У нее голос громкий, как у пылесоса.

— Ева, проходи, будем лепить колобка!

Я люблю лепить. Но виду не подам. Я иду к столу, сажусь и смотрю в стену. Пусть знают, что я здесь по принуждению.

— Ева, давай ручки!

Я даю одну руку. Вторую прячу. Пусть колобка лепят те, кто сам захотел в этот садик прийти.

Целый день я борюсь. На обеде не ем суп, потому что он подозрительный. На тихом часе не сплю, а смотрю в потолок и думаю о мести. Там трещинка похожа на дракона. Если очень долго смотреть, дракон оживет и всех спасет. Но дракон ленивый.

А потом приходит МАМА.

Самая красивая. Самая лучшая. С улыбкой до ушей и пакетом. В пакете, наверное, яблоко.

Я бегу и врезаюсь ей в ноги. Обнимаю так, что она почти падает.

— Ну что, доча, как день прошел?

— Я скучала двести лет!

— Пойдем домой.

Мы идем домой. Я сосу леденец, который она дала, и смотрю на лужи. В лужах небо. Я хочу в лужу, но мама тянет дальше.

— Мам, а почему вы, взрослые, такие хитрые?

— Почему?

— Уводите нас в садик, а сами убегаете?

— Мы на работу.

— А я тоже хочу на работу. Лепить там и спать.

— Это не работа, это садик.

Я молчу. Потом говорю:

— Значит, завтра опять?

— Опять.

Я вздыхаю как папа, когда у него сломалась машина.

— Ладно. Но колготки пусть сами надеваются. Я не нанималась.

Мама смеется. А я думаю: может, в садике и ничего. Там самосвал. И Богдан смешной, когда злится. И тетя Полина иногда дает два печенья.

Но вы никому не говорите. А то решат, что я сама туда хочу.

©Нона Алекс.