На похоронах моей дочери зять указал на своих трёх девочек и сказал: «Их определят в приёмные семьи. Я заслуживаю начать

На похоронах моей дочери зять указал на своих трёх девочек и сказал:
«Их определят в приёмные семьи. Я заслуживаю начать новую жизнь со своей невестой».
Больше двухсот человек замерли, не веря услышанному.
Он не знал одного: девочки уже спрятали мамину тетрадь, несколько тайных записей и последний конверт, из-за которого его свадьба должна была сорваться ещё до того, как он подойдёт к алтарю.
«Если никто не собирается брать на себя ответственность за этих девочек, в понедельник я обращусь в социальную службу, — объявил Андрей. — Я не собираюсь отдавать остаток своей жизни детям, чьей матери больше нет».
Именно это мой зять решил сказать возле могилы моей дочери Олены.
Не тихо. Не сквозь слёзы. Не как муж, который только что потерял женщину, которой когда-то обещал быть рядом до конца.
Он говорил достаточно громко, чтобы слышали родственники и знакомые, ещё не успевшие разойтись после похорон. Земля на могиле оставалась свежей, а в сыром воздухе держался запах белых лилий.
Олену похоронили меньше часа назад.
Ей было всего тридцать пять.
Но Андрей уже рассуждал о трёх дочерях так, будто они были ненужным грузом между ним и новой жизнью.
Я стоял рядом с внучками.
Двенадцатилетняя Марта так сильно прижимала к груди фотографию матери в рамке, что пальцы побелели.
Девятилетняя София смотрела на могилу, не произнося ни слова.
Шестилетняя Аня вцепилась в моё чёрное пальто и дрожала так сильно, что я чувствовал каждое движение её маленького тела.
На лице Андрея не было слёз.
Серый костюм сидел без единой складки. Дорогие туфли оставались почти чистыми, несмотря на мокрую землю. Из-под манжеты выглядывали дорогие часы.
Тут его телефон завибрировал.
Он посмотрел на экран, прочитал сообщение — и на секунду улыбнулся, словно где-то его уже ждали, чтобы отпраздновать начало другой жизни.
Я посмотрел ему прямо в лицо.
«Что ты сейчас сказал?»
Андрей раздражённо выдохнул.
«Виктор, только не начинай. Олены больше нет. Я имею право жить дальше».
«А твои дочери?»
Он перевёл взгляд на девочек лишь на секунду и отмахнулся.
«Моя невеста не собирается воспитывать троих девочек, которые меня почти не уважают. Ты их дед. Если они для тебя так важны — забирай сам».
Несколько родственников опустили глаза. Одна женщина закрыла рот обеими руками. Даже священник отвернулся.
Во мне поднялась такая ярость, что я едва удержался от шага к Андрею.
Но маленькая ладонь сжала мою руку.
Аня.
Я посмотрел вниз — и увидел то, что испугало меня сильнее слов её отца.
Марта не плакала.
Она не просила Андрея остаться. Не кричала. Не спрашивала, почему он так говорит о собственных детях.
Она просто смотрела на него спокойно и слишком взросло для двенадцатилетней девочки.
Потом Марта взглянула на Софию.
София ответила ей тем же взглядом.
Обе посмотрели на Аню.
Ни слова.
Только короткий обмен взглядами, смысл которого понимали все трое — и не понимал я.
У меня сжалось внутри.
Они уже что-то знали.
Я присел перед ними.
«Вы едете домой со мной».
Андрей усмехнулся.
«Отлично. Значит, моя проблема решена».
Он не обнял дочерей. Не поцеловал их. Не спросил, есть ли у них одежда, лекарства или всё необходимое на ближайшую ночь.
Просто развернулся и пошёл к белому микроавтобусу за воротами кладбища.
Внутри сидела молодая женщина в больших тёмных очках.
Увидев Андрея, она улыбнулась.
Он сел рядом с ней, и машина уехала.
Ни разу не обернулся.
Я повёл девочек прочь от могилы, когда вдруг почувствовал, как Марта остановилась возле меня.
Из-под пальто она достала фиолетовую тканевую сумку, которую всё это время прижимала к боку.
Несколько секунд она держала её обеими руками.
Потом протянула мне...