Муж ушёл к другой, а через 10 лет вернулся умирать к первой

Муж ушёл к другой, а через десять лет пришёл умирать к первой

Он ушёл в среду. День был будний, обычный — с утра покрапал дождь, потом разошлось, солнце выглянуло. Нина как раз бельё развешивала на верёвке, когда он вышел на крыльцо с чемоданом.

— Ты куда? — спросила она.

— Ухожу, — сказал он. — К Ленке.

Она не сразу поняла. Ленка — это продавщица из сельпо. Молодая, крашеная, с наглыми глазами. Двадцать восемь лет. Ему-то — сорок пять.

— Как уходишь? — переспросила Нина. — Совсем?

— Совсем.

Она опустила руки. Прищепка выпала из пальцев, упала в траву. Простыня качнулась на ветру.

— А я? — спросила она тихо.

— А что ты? — он пожал плечами. — Ты проживёшь. Ты сильная.

И пошёл по дорожке. Калитка хлопнула. Пыль поднялась из-под его сапог. Нина стояла и смотрела. И ничего не кричала. Не плакала. Просто смотрела, как он уходит.

Дети были уже взрослые. Дочь — в Сыктывкаре, замужем. Сын — на Севере, вахтовиком. Остался дом. Сарай. Огород. Кошка Мурка. И она. Сорок три года. Вся жизнь — тут, в этой деревне. И муж — двадцать четыре года вместе. А теперь — к Ленке. В соседнее село. Двадцать километров.

Она подобрала прищепку. Развесила бельё. Вернулась в дом.

Вечером села на кухне, сложила руки на столе и долго сидела так. Кошка запрыгнула на колени. Замурлыкала. Нина гладила её и думала: «Двадцать четыре года. Двадцать четыре».

Утром пошла на ферму. Как всегда. В четыре утра. Дояркой она проработала всю жизнь. И проработает ещё. Потому что надо. Потому что дом. Потому что жизнь, как бы ни рвалась, — она продолжается.

Прошло десять лет.

Нина постарела. Но не сломалась. Держалась. Дом поправила — сама, с соседом дядей Петей, крыльцо перестелили, крышу подлатали, печь переложили. Огород держала в порядке. Картошка, капуста, огурцы, помидоры в теплице. Кошка Мурка померла — появилась другая, серая, приблудная. Назвала так же.

Дети приезжали редко, но звонили. Дочь раз в неделю. Сын раз в месяц — у него связь на месторождении плохая. Нина не обижалась. Привыкла.

Про него она почти не думала. Первые годы — да. Ворочалась по ночам, вспоминала, перебирала обиды. А потом отпустило. Как будто отболело. Как будто не было его никогда.

Только иногда, глядя на фотографию на комоде — ту, где они молодые, после свадьбы, — она качала головой: «Ведь хороший же был. И куда что делось».

Он жил с Ленкой. Сначала хорошо — дом купили, хозяйство завели. Потом Ленка запила. Потом он запил вместе с ней. Потом — скандалы, драки, полиция. Нина знала это от людей. Деревня — всё расскажет. Деревня — как один большой рот. Она слушала и молчала. Ни радости, ни злорадства не было. Только пустота.

А потом слухи кончились. Ленка его бросила — уехала в район, сошлась с другим. А он остался один. В пустом доме. Без денег. Без здоровья.

И тогда он пришёл.

Был конец октября. Снег ещё не выпал, но земля уже замёрзла. Грязь стояла колом. Ветер гнал по улице сухие листья. Нина колола дрова у сарая — на зиму готовилась.

Она услышала шаги и обернулась.

Он стоял у калитки.

Сначала она не узнала. Думала — прохожий, может, из соседней деревни. Потом присмотрелась — и обмерла.

Перед ней стоял старик. Худой, сгорбленный, с серым лицом. Одет в какое-то рваньё. На голове — старая ушанка, вся в репьях. Глаза ввалились. Руки тряслись. От него пахло болезнью. Тем особым запахом, какой бывает в больницах, в палатах для безнадёжных.

— Здравствуй, Нина, — сказал он.

Голос был слабый, надтреснутый. Не его голос. Чужой.

Она опустила топор. Прислонила его к чурбаку. Выпрямилась.

— Зачем пришёл? — спросила ровно.

— Помирать пришёл, — сказал он. — К тебе.

И закашлялся. Долго, страшно, захлёбываясь.

Нина стояла и смотрела. Десять лет. Десять лет она его не видела. И вот теперь — это. Живой скелет. Тень человека.