Ну что, поделила наследство?

Ну что, поделила наследство? — ухмыльнулся муженёк, стоя у гроба жены… Но едва гробовщик попросил дозволения проститься...

Небо висело низко, словно прижатое тяжестью невысказанных слов и горя, окрашенное в серые, почти свинцовые тона. Казалось, оно давит не только на землю, но и на души тех, кто стоял у края свежей могилы. Мокрый снег, тяжёлый и липкий, падал на чёрный лакированный гроб, как будто сама природа не могла сдержать слёз. Каждая хлопья таяла, превращаясь в капли — слёзы неба, стекающие по полированной поверхности, будто пытаясь смыть то, что невозможно стереть.

Александр стоял, вцепившись руками в карманы пальто, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел, как гроб медленно, с тягучей неумолимостью, опускают в тёмную, влажную землю. Каждое движение лебёдки отзывалось в нём глухим эхом, будто сама жизнь уходила вниз, оставляя за собой пустоту, которую ничем не заполнить. Ветер трепал его волосы, холодил щёки, но он не чувствовал холода — только тяжесть, что давила изнутри, как камень в груди.

— Ну что, поделила наследство? — вырвалось у него с горькой усмешкой, когда взгляд упал на могильную плиту, на которую уже навеки было выгравировано чужое теперь имя: Елена Александровна Громова. Всего сорок три. Сердце. Слово, прозвучавшее как приговор. Одно короткое слово — и жизнь, любовь, годы, мечты — всё оборвано. Он не знал, зачем сказал это. Может, чтобы заглушить боль. Может, чтобы показать, что всё ещё жив. Но голос его дрожал, и насмешка прозвучала фальшиво, как стекло, треснувшее под тяжестью.

Рядом стояла Катя. Его дочь. Двадцать два года — уже взрослая, но в этот момент казалась хрупкой, потерянной, как девочка, заблудившаяся в лесу. Губы плотно сжаты, глаза опухли от слёз, взгляд — в землю. Она даже не повернулась к отцу. В её молчании было больше обвинений, чем в любой бурной ссоре.

Александр хмыкнул, но смех вышел сухим, пустым, как пересохший колодец.

— Разрешите попрощаться… — прозвучал тихий, дрожащий голос. К ним подошёл старик в потрёпанной телогрейке — один из могильщиков. Лицо его было изборождено морщинами, как карта прожитых жизней. Он перекрестился, медленно, с достоинством поклонился гробу и отошёл, оставив их наедине с болью.

Катя вдруг резко обернулась к отцу, и в её глазах вспыхнул гнев — не детский, а взрослый, горький, как лекарство.

— Тебе вообще всё равно, да?

— Что? — Александр нахмурился, будто не понимая, о чём речь.

— Она ещё не остыла, а ты уже про наследство! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Мама умерла, а ты… ты шутишь?

Александр закусил губу до крови. Ветер подхватил край траурной ленты, и она захлопала в воздухе, как крыло раненой птицы, бьющейся в клетке. Он хотел сказать, что это была шутка, что он просто не знал, как иначе держаться на ногах. Но слова застряли в горле, превратились в ком, который невозможно проглотить.

Катя вытерла щёку тыльной стороной ладони — жест, который он помнил с детства, когда она падала и пыталась не плакать. Потом она отошла, присоединилась к другим родственникам, оставив его одного.

Совершенно одного.

Гроб уже засыпали землёй. Лопаты скрипели, грунт падал с глухим стуком. Каждая горсть — как удар по сердцу.

«Лена… ну что же ты…» — мысленно прошептал он, сжимая глаза.
Но ответа не было. И не будет. Никогда.

А наследство… В этот момент....