15.05.2026 06:19
Дуся пропала после свидания: ночные поиски матери
казать? Дуся смотрела такими умоляющими глазами, что язык не поворачивался сказать «нет». Мать только перекрестила ее украдкой в спину и сказала:
— Ровно в одиннадцать чтобы дома была. Запру дверь на засов, ночевать в сенях будешь.
— Приду, мамуль, честное слово! — Дуся чмокнула мать в морщинистый лоб и выпорхнула за порог.
Лидия слышала, как стучат ее каблучки по деревянному тротуару. Тук-тук, тук-тук. Совсем другой стук, чем у станка. Живой, легкий, многообещающий. Потом звук затих, растворился в шелесте дождя и собачьем лае. Тишина. Та самая тишина, которая предшествует землетрясению.
В одиннадцать вечера Дуси не было. Лидия сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, в котором плавала муха. Половина двенадцатого. Где-то далеко, за огородами, из клуба еще доносилась музыка — духовой оркестр играл фокстрот. В полночь музыка смолкла. Лидия вышла на крыльцо, накинув на плечи ватник. Вгляделась в темноту. Никого. Только ветер качал фонарь над колодцем, и тени плясали на мокрых досках.
В час ночи она поняла, что случилась беда. Такая беда, от которой не спасают ни молитвы, ни половики, ни даже материнское сердце. Она надела сапоги, повязала платок и пошла в ночь.
Деревня Глухие Мхи ночью — место гиблое. Фонари погашены, окна зашторены. Идешь по улице, и кажется, что за каждым забором кто-то стоит и смотрит на тебя. Собаки лают, но не выбегают, прячутся по будкам. Лидия шла, хлюпая по грязи, к дому подруги Дуси, Марфы. Та жила на другом конце, у самых бань. Дверь была заперта. Лидия забарабанила кулаком так, что чуть не выбила филенку.
— Марфа! Отворяй! Где Дуська?
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось заспанное, помятое лицо. Глаза бегают, зрачки расширены от страха.
— Теть Лид, я не знаю. Она раньше ушла.
— Врешь! — рявкнула Лидия и рванула дверь так, что цепочка лопнула, как гнилая нитка.
— Ровно в одиннадцать чтобы дома была. Запру дверь на засов, ночевать в сенях будешь.
— Приду, мамуль, честное слово! — Дуся чмокнула мать в морщинистый лоб и выпорхнула за порог.
Лидия слышала, как стучат ее каблучки по деревянному тротуару. Тук-тук, тук-тук. Совсем другой стук, чем у станка. Живой, легкий, многообещающий. Потом звук затих, растворился в шелесте дождя и собачьем лае. Тишина. Та самая тишина, которая предшествует землетрясению.
В одиннадцать вечера Дуси не было. Лидия сидела за столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, в котором плавала муха. Половина двенадцатого. Где-то далеко, за огородами, из клуба еще доносилась музыка — духовой оркестр играл фокстрот. В полночь музыка смолкла. Лидия вышла на крыльцо, накинув на плечи ватник. Вгляделась в темноту. Никого. Только ветер качал фонарь над колодцем, и тени плясали на мокрых досках.
В час ночи она поняла, что случилась беда. Такая беда, от которой не спасают ни молитвы, ни половики, ни даже материнское сердце. Она надела сапоги, повязала платок и пошла в ночь.
Деревня Глухие Мхи ночью — место гиблое. Фонари погашены, окна зашторены. Идешь по улице, и кажется, что за каждым забором кто-то стоит и смотрит на тебя. Собаки лают, но не выбегают, прячутся по будкам. Лидия шла, хлюпая по грязи, к дому подруги Дуси, Марфы. Та жила на другом конце, у самых бань. Дверь была заперта. Лидия забарабанила кулаком так, что чуть не выбила филенку.
— Марфа! Отворяй! Где Дуська?
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось заспанное, помятое лицо. Глаза бегают, зрачки расширены от страха.
— Теть Лид, я не знаю. Она раньше ушла.
— Врешь! — рявкнула Лидия и рванула дверь так, что цепочка лопнула, как гнилая нитка.