На поминках мужа в зал ввалилась беременная от него девица и потребовала долю в квартире — и тут поднялась моя свекровь.

На поминках мужа в зал ввалилась беременная от него девица и потребовала долю в квартире — и тут поднялась моя свекровь.

— Тамара Ивановна, вам компот налить?
— Не надо.
— Тамара Ивановна, вот пирожок, вы с утра ничего.
— Отстань.
Она сидела на противоположном конце длинного стола, — в чёрном платье, в чёрном платке, — и не смотрела в мою сторону. За все пятнадцать лет она в мою сторону смотрела ровно столько, сколько нужно, чтобы уколоть, — и ни секундой больше. Сейчас, — не смотрела вообще. Как будто меня в зале не было.
Ресторан «У Николая», банкетный зал на втором этаже, — Дима любил это место, тут мы юбилей его сорокапятилетия отмечали два года назад. Двадцать три человека родни, коллеги с кафедры, — восемь его аспирантов, декан. Стол на всю длину зала. Кутья, блины, кисель. Портрет в рамке на стуле в торце стола, — я сама вчера выбирала фотографию, — он на ней в свитере, смеётся, — Лондон, две тысячи двадцать первый, конференция. Мы туда вместе ездили. Одна такая поездка за всю жизнь.
— Наташ, ты сядь. Ты стоишь всё.
Это Лена, моя двоюродная. Единственная, кто вообще ко мне обращался.
— Сейчас сяду.
Я не могла сесть. Если я сяду, — я закрою глаза, и меня отпустит контроль. А я держалась ровно с четверга, — с того утра, когда он не проснулся. Инфаркт. Пятьдесят два года. Ходил на беговую дорожку три раза в неделю, — не курил, не пил, ел один творог с ягодами. Никто не понял, — врач тоже. «Индивидуальная особенность сердца». Три слова.
Я его два дня в морге видела. А сегодня в землю. Я держалась.
— Мам, ты держись.
Это старший, Артём. Двадцать один год, четвёртый курс. Стоял рядом, — в чёрном пиджаке, взятом у дяди, — рукава коротки. Младший, Мишка, — восемнадцать, — сидел за столом и смотрел в одну точку в скатерть.
— Держусь, сынок.
Тамара Ивановна за своим концом стола отпила из рюмки. Кагор. Не чокаясь. Молча.
Она меня ненавидела с первого дня. Я приехала в Москву из-под Рязани, — из посёлка Пронск, — училась на филфаке, работала в общежитской столовой посудомойкой на полставки. Дима был на кафедре истории, только защитил кандидатскую. Мы познакомились в библиотеке, — я ему на голову том Ключевского уронила, — потом полтора года встречались, потом он повёл меня знакомить с матерью.
Она посмотрела на меня в прихожей своей квартиры на Фрунзенской. Оглядела. Сказала Диме, не мне:
— Дима. Ты уверен? Она даже туфли ставить не умеет. Смотри, как поставила.
Я в тот день носила туфли своей соседки по общаге, — на размер меньше, — жали как кандалы. Я их сняла и в носках так и просидела весь ужин. Она мне через стол сказала:
— В нашей семье к столу выходят в обуви.
Дима молчал. Дима вообще при матери молчал, — всю жизнь. Он её боялся до пятидесяти лет, — как боятся дети. Его батя ушёл, когда ему было четыре, — Тамара Ивановна одна тащила, — заведовала кафедрой в педагогическом, аспирантов гоняла, — Диму держала железной рукой.
Пятнадцать лет она мне через стол на семейных ужинах говорила:
— Наталья, у нас так не принято, чтобы жена мужу тарелку не подавала.
— Наталья, у профессора жена должна английский знать хотя бы на бытовом.
— Наталья, ты бы к парикмахеру сходила. У тебя сельский вид.
Я молчала. Пятнадцать лет молчала. Один раз, — на пятилетие нашей свадьбы, — я ей ответила. Она сказала за столом:
— Дима мог бы и получше найти.
Я сказала:
— Дима нашёл ту, которая его любит. Это, наверное, важнее.
Она мне полгода потом не звонила. Дима меня попросил извиниться, — я извинилась. Через полгода мы возобновили ужины. И шпильки продолжились.
Сегодня на кладбище она стояла с той стороны могилы. Я — с этой. Между нами — четыре метра сырой глины и он. Она не подняла на меня глаза ни разу. Даже когда мы кидали землю. Даже когда её под руки вели к машине, — она отвернулась в другую сторону, чтобы меня не задеть взглядом.
Сейчас, в ресторане, — то же самое.
— Мам. Мам, слушай сюда.
Артём сжал моё запястье. Я подняла голову. К нашему столу подходила женщина. Молодая. Лет двадцать пять...