Сереже иногда казалось, что Увалень Безрукий – его имя и фамилия.

Сереже иногда казалось, что Увалень Безрукий – его имя и фамилия.

Во всяком случае, мама чаще обращалась к нему именно так.

– Да, сколько можно бить посуду, увалень безрукий! — кричaла она исступленно, обнаружив на полу очередные осколки. – Ты ее покупал?! Ты на нее зарабатывал?!

Она бессильно лупила его полотенцем и рыдала. Сережа не понимал, почему его так называют.

– Но, мама, – он вытягивал вперед обе ладошки, – смотри, у меня же есть ручки, я не безрукий…

– Да, лучше бы у тебя их вовсе не было, – в отчаянии отмахивалась мама. – Не гробил бы мне все вокруг…

Сережа сам не знал, как так выходит. Он старался изо всех сил. Бережно обхватывал кружку руками и, крепко сжимая, нес на кухню. Сейчас он поставит ее в рaкoвину, а потом…

Дзынь! Кружка, будто намыленная, выскальзывала и летела вниз, обидно разбиваясь в двух шагах от цели. Он торопливо опускался на колени и пытался собрать осколки, поскорее выбросить, чтобы мама не увидела и не расстроилась. Она всегда так расстраивалась, когда он что-то бил…

Но руки не хотели слушаться. Они хотели резаться об острые края и крoвоточить рaнками, пачкать пол, одежду, пачкать все вокруг. Сережа бежал за веником и совком, чтобы замести следы, но мать уже шла на шум сама, и ее “что ты там опять натворил, криворукий?!” звучало угрожающе-истерично еще до того, как она видела масштабы разрушений.

— Мам, я не виноват, – всхлипывал Сережка, пока та, не переставая ворчать, пыталась отстирать от футболки пятнышки крoви. – Оно само так, я же стараюсь!

– Само! Почему вот у меня ничего само так не происходит, а? – она ожесточенно застирывала одежду, и капельки пота выступали на ее лбу – то ли от усталости, то ли от гнева. – Это ж какой из тебя мужик-то вырастет, у тебя в руках ничего не держится! Горе одно и наказание, крест ты мой, хуже инвaлидa нacтоящего – за тех хоть государство платит, а от тебя никакого толку, один убыток.

Совсем плохо стало, когда Сережа начал ходить в школу. Тетрадки рвались, кажется, сами по себе. Ручки протекали и пачкали книги так, будто он забавы ради бросил в рюкзак целую чернильницу. Каждый поход в школу сопровождался хотя бы одним падением и непременно – в лужу, в сугроб, в грязь, куда угодно, но так, чтобы одежда после отправлялась в лучшем случае в стирку, а иногда и сразу на помойку.

– Ты понимаешь, что ты нас заставишь милостыню просить?!

Сережа уже привык к крикам мамы и лишь вжимал голову в плечи.

– В жизни ни копейки не заработал, зато я на тебя трачу столько, будто ораву детей ращу!

Он пытался незаметно убраться в комнату, но спотыкался о собственные ноги и падал, по пути обязательно что-нибудь обрушив – кaртину, полочку или вазу с цветами.

– Увалень безрукий! – неслось по квартире, и все начиналось по-новой.

Вдобавок выяснилось, конечно же, что у него ужасный почерк. Учительница чистописания была хорошей доброй женщиной. Она мягко пыталась объяснить Сережиной маме, что ребенку нужно больше заниматься, что не у всех все получается сразу…

– Да ничего у него не получится, ни сразу, ни потом, – обреченно махала рукой мать. – Не ребенок, а наказание.

С прописями у него так и не заладилось, сколько бы он над ними ни бился. Еле-еле натянул на тройку несчастное свое чистописание, и то, скорее, из-за сострадания учительницы.

— Не всем дано красиво писать, — шептала она Сереже. — Не расстраивайся, ты наверняка талантлив в другом.

Сережа лишь сопел разбитым в очередной раз носом. Все его таланты – портить вещи и нервы маме, и он был бы рад променять их на что-то получше.

В средней школе он попробовал записаться в школьный кружок по футболу, и в первый же день вернулся домой с сотрясением мозга. Учитель по рисованию настоятельно просил его заниматься на уроках чем угодно, кроме самого рисования, потому что иначе невозможно было отмыть ни стол, ни самого Сережу.