10.07.2026 09:16
Павел Крусанов.
Павел Крусанов. СОВИНАЯ ТРОПА (2025)
Скрытое милосердие даёт такую настройку чувств, какая редко бывает доступна человеку.
Сокрушить мир чистогана под силу только тайному добру.
Действие романа начинается в 90-х, когда два питерских студента торжественно посвящают друг друга в «рыцари тайного милосердия» и встают на путь «совиной тропы». Блуждают по этой невидимой тропе рассказчик Саша и его друг Емеля Красоткин. Почему «совиная»? – Об этом узнаём из обложки: потому что у совы бесшумный полёт и вообще нет никакой тропы. Совиная тропа – тропа тайного добра, «она возвращает идущего по ней в то сверхчувственное состояние, которое некогда было присуще человеку и которое он потерял».
Красоткин – харизматичный мыслитель и деятель, этакий Ставрогин наоборот («Бесы» не случайны, но об этом ниже). Он считает, что если есть скрытая энергия зла, о которой говорят любители теорий заговоров и прочих рептилоидов, – то значит, должна быть и энергия добра – светлая энергия, неучтённая – потому что тайная. Он предлагает Саше стать тайным ангелом для других людей. Выбор падает на бывшую одноклассницу Красоткина Катю. Задание, которое он даёт чрезвычайно женолюбивому Саше, выглядит поначалу комично – как раз потому, что касается девушки. Помогают «рыцари» не только Кате. Есть ещё художник-бессеребренник Серафим Огарков, есть и другие. Но главной совиной тропой станет линия Саши и Кати (тут можно углядеть интерпретацию мотивов «Подростка» Достоевского).
И раз уж дважды всплыл Достоевский – пусть и в третий. Фамилия главного героя прилетела из «Братьев Карамазовых», где одним из знаменитых «мальчиков» был Коля Красоткин. Он будто бы вырос, прошёл искус и стал – Красоткиным у Крусанова. «Достоевские» разговоры ведут представители разбитной питерской богемы – и не только о Боге и смысле жизни, но и, например, о самоубийствах. Один из героев скажет, что «тот, кто уверен, что за ним правда, не станет убивать себя».
Роман восхитил меня тонкой и красивой литературоцентричностью. Помимо аллюзий с русскими классиками, тут много любопытных наблюдений о литературе и искусстве в целом. Так, в уста Красоткина автор вкладывает мысль о том, что графоман – жертва культуры и всеобщей грамотности. Тут можно увидеть некоторую аналогию с другим распространённым нынче феноменом и добавить, что пишущая женщина – жертва стиральной машины, микроволновки и посудомойки. А с появлением роботов-пылесосов число авторов-женщин растёт в геометрической (гомерической!) прогрессии. Кстати, в книге есть замечательный шарж на «авторок».
Но при всех недостатках современной литературы главная её проблема, пишет Крусанов, – не в писателе, а в читателе. Был когда-то умный и вдумчивый читатель – и вдруг куда-то пропал! А без читателя – нет литературы. Потому что литературу, как и искусство, создают как минимум двое.
Язык Крусанова можно с уверенностью назвать афористичным – столько цитат я выписывала, пожалуй, из Бродского, но тут у автора с поэтом тоже – генетическая связь. Не зря в книге содержатся рассуждения о «петербургском тексте русской литературы» – таком мифопоэтическом пространстве, которое привязано к ландшафту города. Оно задано классиками, но узнаваемо в творениях современных питерских авторов, в том числе, в этом романе.
Крусанов имеет дело с человеком во всей его сложности, он не даёт ему определения (ну, разве что такое: «тварь дрожащая, посвящённая лишь в собственное ничтожество и движимая робостью по пути трепета»). Автор, в основном, на стороне персонажа. Даже такого, который говорит: «Я не желаю определяться!». Автор ценит правду каждого героя, и этим он тоже мне по сердцу. Человек так сложен, противоречив; а вокруг – упаковки людей с надписями: либерал, патриот, марксист, уранист… Но при всей привлекательности такой позиции одного из персонажей, сам автор определился, и очень чётко. О чём свидетельствует финал книги. «Рыцари тайного добра» начинают со скрытого милосердия, а приходят…
А то, к чему они приходят, прочитайте, пожалуйста, сами.
Мария Кузьмина
Скрытое милосердие даёт такую настройку чувств, какая редко бывает доступна человеку.
Сокрушить мир чистогана под силу только тайному добру.
Действие романа начинается в 90-х, когда два питерских студента торжественно посвящают друг друга в «рыцари тайного милосердия» и встают на путь «совиной тропы». Блуждают по этой невидимой тропе рассказчик Саша и его друг Емеля Красоткин. Почему «совиная»? – Об этом узнаём из обложки: потому что у совы бесшумный полёт и вообще нет никакой тропы. Совиная тропа – тропа тайного добра, «она возвращает идущего по ней в то сверхчувственное состояние, которое некогда было присуще человеку и которое он потерял».
Красоткин – харизматичный мыслитель и деятель, этакий Ставрогин наоборот («Бесы» не случайны, но об этом ниже). Он считает, что если есть скрытая энергия зла, о которой говорят любители теорий заговоров и прочих рептилоидов, – то значит, должна быть и энергия добра – светлая энергия, неучтённая – потому что тайная. Он предлагает Саше стать тайным ангелом для других людей. Выбор падает на бывшую одноклассницу Красоткина Катю. Задание, которое он даёт чрезвычайно женолюбивому Саше, выглядит поначалу комично – как раз потому, что касается девушки. Помогают «рыцари» не только Кате. Есть ещё художник-бессеребренник Серафим Огарков, есть и другие. Но главной совиной тропой станет линия Саши и Кати (тут можно углядеть интерпретацию мотивов «Подростка» Достоевского).
И раз уж дважды всплыл Достоевский – пусть и в третий. Фамилия главного героя прилетела из «Братьев Карамазовых», где одним из знаменитых «мальчиков» был Коля Красоткин. Он будто бы вырос, прошёл искус и стал – Красоткиным у Крусанова. «Достоевские» разговоры ведут представители разбитной питерской богемы – и не только о Боге и смысле жизни, но и, например, о самоубийствах. Один из героев скажет, что «тот, кто уверен, что за ним правда, не станет убивать себя».
Роман восхитил меня тонкой и красивой литературоцентричностью. Помимо аллюзий с русскими классиками, тут много любопытных наблюдений о литературе и искусстве в целом. Так, в уста Красоткина автор вкладывает мысль о том, что графоман – жертва культуры и всеобщей грамотности. Тут можно увидеть некоторую аналогию с другим распространённым нынче феноменом и добавить, что пишущая женщина – жертва стиральной машины, микроволновки и посудомойки. А с появлением роботов-пылесосов число авторов-женщин растёт в геометрической (гомерической!) прогрессии. Кстати, в книге есть замечательный шарж на «авторок».
Но при всех недостатках современной литературы главная её проблема, пишет Крусанов, – не в писателе, а в читателе. Был когда-то умный и вдумчивый читатель – и вдруг куда-то пропал! А без читателя – нет литературы. Потому что литературу, как и искусство, создают как минимум двое.
Язык Крусанова можно с уверенностью назвать афористичным – столько цитат я выписывала, пожалуй, из Бродского, но тут у автора с поэтом тоже – генетическая связь. Не зря в книге содержатся рассуждения о «петербургском тексте русской литературы» – таком мифопоэтическом пространстве, которое привязано к ландшафту города. Оно задано классиками, но узнаваемо в творениях современных питерских авторов, в том числе, в этом романе.
Крусанов имеет дело с человеком во всей его сложности, он не даёт ему определения (ну, разве что такое: «тварь дрожащая, посвящённая лишь в собственное ничтожество и движимая робостью по пути трепета»). Автор, в основном, на стороне персонажа. Даже такого, который говорит: «Я не желаю определяться!». Автор ценит правду каждого героя, и этим он тоже мне по сердцу. Человек так сложен, противоречив; а вокруг – упаковки людей с надписями: либерал, патриот, марксист, уранист… Но при всей привлекательности такой позиции одного из персонажей, сам автор определился, и очень чётко. О чём свидетельствует финал книги. «Рыцари тайного добра» начинают со скрытого милосердия, а приходят…
А то, к чему они приходят, прочитайте, пожалуйста, сами.
Мария Кузьмина