Бриваэль ле Погам Цивилизацию создают не комментаторы, а творцы: «Я хочу принести извинения от имени французов за то,

Бриваэль ле Погам

Цивилизацию создают не комментаторы, а творцы:

«Я хочу принести извинения от имени французов за то, что породили Французскую теорию (которая породила худшее из идеологических дерьма: воукизм).

Мы подарили миру Декарта, Паскаля, де Токвиля. А потом, в интеллектуальных руинах после-68-го, мы подарили Фуко, Деррида, Делёза. Трое блестящих мужчин, которые создали, в изяществе нашего языка, идеологическое оружие, которое сегодня парализует Запад.

Нужно понять, что они сделали. Фуко учил, что истины не существует, что есть только отношения власти, замаскированные под знание. Что наука, разум, справедливость, медицинское учреждение, школа, тюрьма, сексуальность — всё это лишь постановка доминирования. Деррида учил, что тексты не имеют стабильного смысла, что любой означающий скользит, что любое чтение — это предательство, что автор мёртв, а читатель правит. Делёз учил, что нужно предпочитать ризому дереву, номаду — оседлому, желание — закону, становление — бытию, различие — идентичности.

По отдельности это спорные тезисы. В комбинации, экспортированные, вульгаризированные, они образуют систему. И эта система — яд.

Потому что вот что произошло. Эти тексты, нечитабельные во Франции, пересекли Атлантику. Отделения Йеля, Беркли, Колумбии поглотили их в 80-е. Там они нашли почву, которой не было у нас: американский пуританзм, его расовая вина, его одержимость идентичностью. Французская теория вышла замуж за этот субстрат, и ребёнок этого брака зовётся wokизмом.

Джудит Батлер читает Фуко и изобретает перформативный гендер. Эдвард Саид читает Фуко и изобретает академический постколониализм. Кимберле Креншо наследует рамку и изобретает интерсекциональность. На каждом шагу матрица французская: истины нет, есть только власть, поэтому всякая иерархия подозрительна, всякое учреждение угнетает, всякая норма — насилие, всякая идентичность сконструирована и поэтому подлежит торгу, всякое большинство виновато.

Вот как трое парижских философов, которые, вероятно, никогда не представляли себе их практических последствий, предоставили программное обеспечение для эксплуатации целому поколению активистов, университетских бюрократов, кадровых директоров, журналистов, законодателей. Вот как мы получили цивилизацию, которая больше не знает, как сказать, является ли женщина женщиной, заслуживает ли её собственная история защиты, существует ли заслуга, отличима ли истина от мнения.

Это дерьмо по простой причине, и её нужно сказать спокойно. Цивилизация держится на трёх столпах: вере в то, что существует истина, доступная разуму, вере в то, что существует добро, отличное от зла, вере в то, что существует наследие, которое нужно передать. Французская теория принялась подрывать все три. Не из злобы. Из интеллектуальной игры, из fascination подозрением, из ненависти к буржуазии, которая их вскормила. Но результат налицо. Целое поколение научилось деконструировать и никогда не научилось конструировать. Целое поколение умеет подозревать и больше не умеет восхищаться. Целое поколение видит власть повсюду и красоту нигде.

Я извиняюсь, потому что мы, французы, несем особую ответственность. Это наш язык, наши университеты, наши издатели, наш престиж придали этому нигилизму его шикарную упаковку. Без легитимности Сорбонны и Венсена эти идеи никогда бы не пересекли океан. Мы экспортировали сомнение, как другие экспортируют оружие.

То, что строится сейчас, в Кремниевой долине, в лабораториях ИИ, в стартапах, в мастерских, во всех местах, где люди ещё создают вещи вместо того, чтобы их деконструировать, — это ответ. Цивилизацию перестраивают строители, а не комментаторы. Те, кто верит, что истина существует и стоит того, чтобы ей посвятить себя. Те, кто принимает иерархию прекрасного, истинного, доброго и не стыдится её передавать.

Так что простите. И за работу»