26.06.2026 12:17
УЧИТЕЛЬСКАЯ ОШИБКА На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна.
УЧИТЕЛЬСКАЯ ОШИБКА
На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Помню, как она только приехала к нам по распределению. Худенькая, глаза огромные, испуганные, а пальтишко на ней легонькое, совсем не для наших ветров. Дали ей третий класс. Прежняя-то их учительница на пенсию ушла, вот на молоденькую Ирочку этих деток и повесили. Детки шумные, шебутные, но все свои, деревенские. А среди них - Колька из Сосновки
Эх, Коля… Мальчонка этот был у нас в деревне как заноза. Мать его, Царствие Небесное, утонула, когда ему и шести не исполнилось. Отец, Петр, мужик неплохой был, да сломался. Стал к стакану прикладываться, горе свое топить. А мальчишка остался вроде как при отце, да сам по себе. Бегал по деревне в безразмерной куртке, шмыгал носом и смотрел на всех исподлобья, волчонком.
И появилась у него беда одна. Чуть что не по нему, слово ли кто скажет, замечание ли сделает - Колька тут же плюется. Да не просто так, а прямо в лицо норовит. Как котенок дикий, которого на улице пнули, и он теперь на каждую протянутую руку шипит.
Ирочка наша, Ирина Васильевна, с ним поначалу лаской пробовала. Оставит после уроков, сядет рядышком, заглядывает в глаза его колючие: «Коленька, ну что ж ты делаешь? Разве можно так?» А он молчит, сопит, а потом отвернется - и тьфу ей на туфли. И бежать.
И старшеклассники его ловили, за уши таскали. И бабы наши деревенские ругали, когда он у сельпо в очереди кому-то на подол плюнул. Ничего не помогало. Чем больше на него давили, тем злее он становился. Отгородился от всего мира этой своей слюной, как стеной непробиваемой.
А потом случился тот самый день. Октябрь стоял стылый, грязь на дорогах такая, что сапоги вязли. У Оленьки, одноклассницы Колиной, день рождения был. Девочка она светлая, добрая, из многодетной семьи. Мать ее кулек конфет купила - «Мишка на севере», редкость по тем временам. Оля гордая пришла, в белом фартучке, каждому по конфетке раздает. Подошла к Кольке. Протягивает ему сладость, улыбается:
- Угощайся, Коля.
А он… Он конфету на пол смахнул, шагнул к ней вплотную и плюнул. Прямо в ее круглое, раскрасневшееся от радости личико.
В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер сухую ветку об стекло бьет. Оля замерла, слезы огромные, как горошины, из глаз покатились, потекли по щекам, смешиваясь с Колькиным плевком.
Вот тут-то у Ирины Васильевны что-то внутри и оборвалось.
Она прибежала ко мне вечером того же дня. Влетела в медпункт, лицо белее мела, губы дрожат. Села на стул у моего стола и зарыдала. Да так страшно, беззвучно, только плечи худенькие вздрагивают.
Я молча встала, налила в стакан теплой воды из чайника, накапала валерьянки. Подошла, обняла ее за плечи.
- Пей, Ирочка. Пей, моя хорошая. И рассказывай.
Она глотнула, поперхнулась, смотрит на меня глазами безумными и шепчет:
- Валентина Семёновна, я чудовище. Мне не место в школе. Я в нем последнюю веру в людей растоптала…
Понимаете, какое дело… Когда Колька в Олю плюнул, Ирину словно подменили. Она потом сама не могла объяснить, как это вышло. Не стала она кричать, не повела его к директору. Она подошла к нему, взяла за плечи жестко, развернула к классу. И сказала голосом, который сама не узнала - тихим, ледяным:
- Ты любишь плеваться, Коля? Тебе нравится унижать других? А теперь посмотри, каково это. Встаньте и подойдите к нему те, в кого хоть раз плюнул он и сделайте то же самое.
Детки испугались. Сидели, притихшие, как мыши под веником.
- Я сказала, встать! - голос сорвался на крик.
И они пошли. Встали почти все. Выстроились в очередь. Робко, со слезами на глазах, подходили к Кольке. Кто-то со злостью мстительной под ноги плюнул, припоминая старые обиды, кто-то от страха просто вид сделал, отворачиваясь, а кто-то и на курточку попал.
Но сам факт… Почти весь класс по очереди подходили и выражали ему свое презрение. На его же языке.
На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Помню, как она только приехала к нам по распределению. Худенькая, глаза огромные, испуганные, а пальтишко на ней легонькое, совсем не для наших ветров. Дали ей третий класс. Прежняя-то их учительница на пенсию ушла, вот на молоденькую Ирочку этих деток и повесили. Детки шумные, шебутные, но все свои, деревенские. А среди них - Колька из Сосновки
Эх, Коля… Мальчонка этот был у нас в деревне как заноза. Мать его, Царствие Небесное, утонула, когда ему и шести не исполнилось. Отец, Петр, мужик неплохой был, да сломался. Стал к стакану прикладываться, горе свое топить. А мальчишка остался вроде как при отце, да сам по себе. Бегал по деревне в безразмерной куртке, шмыгал носом и смотрел на всех исподлобья, волчонком.
И появилась у него беда одна. Чуть что не по нему, слово ли кто скажет, замечание ли сделает - Колька тут же плюется. Да не просто так, а прямо в лицо норовит. Как котенок дикий, которого на улице пнули, и он теперь на каждую протянутую руку шипит.
Ирочка наша, Ирина Васильевна, с ним поначалу лаской пробовала. Оставит после уроков, сядет рядышком, заглядывает в глаза его колючие: «Коленька, ну что ж ты делаешь? Разве можно так?» А он молчит, сопит, а потом отвернется - и тьфу ей на туфли. И бежать.
И старшеклассники его ловили, за уши таскали. И бабы наши деревенские ругали, когда он у сельпо в очереди кому-то на подол плюнул. Ничего не помогало. Чем больше на него давили, тем злее он становился. Отгородился от всего мира этой своей слюной, как стеной непробиваемой.
А потом случился тот самый день. Октябрь стоял стылый, грязь на дорогах такая, что сапоги вязли. У Оленьки, одноклассницы Колиной, день рождения был. Девочка она светлая, добрая, из многодетной семьи. Мать ее кулек конфет купила - «Мишка на севере», редкость по тем временам. Оля гордая пришла, в белом фартучке, каждому по конфетке раздает. Подошла к Кольке. Протягивает ему сладость, улыбается:
- Угощайся, Коля.
А он… Он конфету на пол смахнул, шагнул к ней вплотную и плюнул. Прямо в ее круглое, раскрасневшееся от радости личико.
В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер сухую ветку об стекло бьет. Оля замерла, слезы огромные, как горошины, из глаз покатились, потекли по щекам, смешиваясь с Колькиным плевком.
Вот тут-то у Ирины Васильевны что-то внутри и оборвалось.
Она прибежала ко мне вечером того же дня. Влетела в медпункт, лицо белее мела, губы дрожат. Села на стул у моего стола и зарыдала. Да так страшно, беззвучно, только плечи худенькие вздрагивают.
Я молча встала, налила в стакан теплой воды из чайника, накапала валерьянки. Подошла, обняла ее за плечи.
- Пей, Ирочка. Пей, моя хорошая. И рассказывай.
Она глотнула, поперхнулась, смотрит на меня глазами безумными и шепчет:
- Валентина Семёновна, я чудовище. Мне не место в школе. Я в нем последнюю веру в людей растоптала…
Понимаете, какое дело… Когда Колька в Олю плюнул, Ирину словно подменили. Она потом сама не могла объяснить, как это вышло. Не стала она кричать, не повела его к директору. Она подошла к нему, взяла за плечи жестко, развернула к классу. И сказала голосом, который сама не узнала - тихим, ледяным:
- Ты любишь плеваться, Коля? Тебе нравится унижать других? А теперь посмотри, каково это. Встаньте и подойдите к нему те, в кого хоть раз плюнул он и сделайте то же самое.
Детки испугались. Сидели, притихшие, как мыши под веником.
- Я сказала, встать! - голос сорвался на крик.
И они пошли. Встали почти все. Выстроились в очередь. Робко, со слезами на глазах, подходили к Кольке. Кто-то со злостью мстительной под ноги плюнул, припоминая старые обиды, кто-то от страха просто вид сделал, отворачиваясь, а кто-то и на курточку попал.
Но сам факт… Почти весь класс по очереди подходили и выражали ему свое презрение. На его же языке.