СТАРЫЙ ДОЛГ Лет двадцать назад это было. Жили у нас в селе два друга - Николай да Иван. Дружили так, что водой не разоль

СТАРЫЙ ДОЛГ
Лет двадцать назад это было. Жили у нас в селе два друга - Николай да Иван. Дружили так, что водой не разольешь. Чуть ли не с пеленок вместе. Выросли, возмужали. Вместе на рыбалку на нашу речку бегали, вместе избы рубили. У Ивана крыша прохудилась - Коля уже с топором на дворе стоит. У Николая корова отелилась - Иван сено тащит. Жили мирно, просто. Если у одного беда на порог ступила - второй уже дверь плечом подпирает, не пускает лихо в дом.
А потом случилась у Николая беда настоящая. Заболела его супруга, Людмила. Да так крепко, что враз с лица спала, одни глаза остались. Возили ее в район, потом еще дальше. Врачи головами качали, выписывали бумажки разные. Понадобились на лечение деньги, да большие по тем временам, что у нас в деревне их и в руках-то мало кто держал. Николай тогда сам на себя не похож стал. Всё голову ломал, где деньгу такую неподъёмную раздобыть.
А Иван... Иван даже расписок никаких не потребовал. Узнал, что к чему, молча собрал все, что с женой покойной годами копили, в старый газетный кулек завернул и принес. Положил на стол перед Николаем.
- Отдашь, когда сможешь, - сказал он тогда просто. И по плечу похлопал. - Выкарабкаетесь, Коля. Не дрейфь.
Коля тогда слова вымолвить не смог. Только сжал крепко-крепко руку Ивана обеими своими ладонями, да так тяжело, с хрипом выдохнул, словно пудовый камень с груди скинул. Обещал вернуть через год, как только картошку сдадут да поросят продадут.
Но жизнь, милые мои, она ведь свои узоры плетет. Мы одно загадываем, а она по-своему нитку тянет.
Через несколько месяцев Иван неожиданно умер. Сердце. Утром еще по деревне ходил, у колодца со всеми здоровался, ведра полные нес. А к вечеру его уже не стало. Словно свечу кто-то задул.
Для всего Заречья это был удар такой, что словами не передать. А Николай... Николай на похоронах стоял как каменный. Смотрел куда-то сквозь людей пустым взглядом, словно душа из него вместе с другом ушла.
Людмила-то поправилась потихоньку, слава Богу. А вот у Николая внутри словно пружина какая-то сломалась.
Поначалу, когда я к ним заходила давление Людмиле померить, он говорил, глядя в окно:
- Соберу всё до копеечки, пусть лежат. Людмилу вот на ноги окончательно поставлю, а там уж решу, как с деньгами Ивана быть. Разберусь...
Потом, спустя время, уже другие речи пошли:
- Надо узнать, кому теперь отдавать. Жены-то Ивана уж давненько на свете нет, а сын... сын в городе где-то. Только адреса его никто не знал.
Единственный сын Ивана, Алеша, и правда давно уехал из наших краев. На заработки в город подался, там и осел. В деревне его давно никто не видел.
А еще позже стал Николай убеждать самого себя:
- Да и некому уже отдавать. Алешке эти деньги поди и не нужны, он там в городе сам зарабатывает. А Иван... Иван бы простил. Мы ж свои люди были.
Деньги те, что он собрать успел, лежали у Николая отдельно от остальных. В старом почтовом конверте, на самом дне шкафа под стопкой чистого постельного белья. Он их не тратил. Рука не поднималась.
Так прошел год. Потом еще несколько месяцев.
Со стороны казалось, что все быльем поросло. Люди у нас отходчивые, свои заботы одолевают. То посевная, то уборочная.
Только я замечала, как менялся Николай. Раньше, бывало, идет по улице - душа нараспашку. Остановится, со всеми словом обмолвится, расспросит, посоветует что-то, прямо жизнь из него ключом била. А тут стал молчаливым, смурным. На праздниках сельских, если и приходил, сидел в углу, почти не улыбался.
Всё чаще я видела его вечером у пустого дома Ивана. Стоит у калитки, курит папиросу за папиросой, а сам на тёмные окна смотрит, словно ждёт, что друг сейчас на крыльцо выйдет.
Иногда заходил ко мне в медпункт. Сядет на табуреточку, шапку на коленях крутит.
- Что болит, Коля? - спрошу, бывало.