23.06.2026 15:38
РОДНЕЕ РОДНЫХ Жила у нас в Ольховке Антонина.
РОДНЕЕ РОДНЫХ
Жила у нас в Ольховке Антонина. Баба тихая, работящая. Всю жизнь на ферме, дояркой. Вставала рано, когда еще даже петухи в полудреме на насестах сидели. Руки у нее были такие… знаете - шершавые, в мелких трещинках от ледяной воды и тяжелой работы. Семьей она так и не обзавелась. Мужики на нее как-то не заглядывались: не было в ней ни задора девичьего, ни кокетства. Скромная была, как ромашка у обочины.
И вот, стукнуло Тоне сорок два года. Возраст такой, когда вроде бы уже и смиряешься со своей долей. Живешь по привычке: дом, коровник, огород, да вечерний чай в одиночестве под тиканье ходиков на стене. И вдруг - новость. Как гром среди ясного неба.
Привезла Антонина из районного детского дома девочку. Веру.
Батюшки, что ж тогда в деревне творилось-то! Ольховка у нас хоть и небольшая, да языки у баб длинные. Собрались бабоньки у автолавки, когда хлеб привезли, и давай косточки мыть.
- Выдумала тоже! - возмущалась соседка ее, Зойка. - Одинокая, немолодая уже! На какие шиши растить будет? Не справится Тоня, ох, не справится…
А я стояла в сторонке, слушала этот гомон, и душа не на месте была. Ведь никто не спросил, каково это - каждый вечер в пустой избе одной сидеть, когда только ветер в трубе воет, да кот на печи мурлычет.
Привела Тоня девочку ко мне в медпункт на следующий день. Осмотр нужен был, карточку завести. Заходят. Антонина мнется у порога, платок на груди поправляет нервно. А из-за ее юбки выглядывает худенькое, как тростиночка, создание. Лет семи девочка. Глазенки огромные, серые, испуганные. Волосенки жиденькие, в тугую косичку стянуты. Стоит, в пол смотрит, как волчонок.
- Ну, проходи, гостья дорогая, - говорю я ласково, доставая фонендоскоп. - Не бойся, Валентина Семёновна не кусается. Я только сердечко твое послушаю.
Вера ни с места. Тоня легонько подтолкнула ее в спину, теплую свою ладонь на худенькое плечико положив. Девочка вздрогнула от прикосновения, сжалась вся. Послушала я ее - сердечко бьется часто-часто, как у пойманной птицы. Ни слова она мне не сказала. Только смотрела исподлобья.
Начались для Антонины тяжелые дни. Ох, и несладко ей пришлось! Думаете, сказка сразу сказывается? Нет, милые мои. Жизнь - она не сказка.
Девочка молчала. Неделю молчала, вторую. Ела мало, словно боялась, что кусок отберут. А по ночам… по ночам плакала в подушку зарываясь.
Прибежала ко мне Тоня как-то под вечер. Лицо серое, под глазами круги темные. Села на стул, плечи опустила.
- Семёновна… - шепчет, а у самой губы дрожат. - Не могу больше. Она кричит ночами. А как проснется в слезах - я к ней кидаюсь, погладить хочу, успокоить. Так она от руки моей шарахается, будто я чудовище какое. Может, правы бабы? Может, зря я это затеяла?
Я тогда встала, налила ей в граненый стакан воды, накапала валерьянки. Запахло в кабинете горьковатым, знакомым аптечным духом.
- Пей, - говорю. - И успокойся. Птица пуганая не сразу с ладони клюет, Тонечка, ей время нужно поверить. А тут - живая, израненная душа. Не дави на неё. Просто будь рядом. Оттает девка, дай только срок.
Жила у нас в Ольховке Антонина. Баба тихая, работящая. Всю жизнь на ферме, дояркой. Вставала рано, когда еще даже петухи в полудреме на насестах сидели. Руки у нее были такие… знаете - шершавые, в мелких трещинках от ледяной воды и тяжелой работы. Семьей она так и не обзавелась. Мужики на нее как-то не заглядывались: не было в ней ни задора девичьего, ни кокетства. Скромная была, как ромашка у обочины.
И вот, стукнуло Тоне сорок два года. Возраст такой, когда вроде бы уже и смиряешься со своей долей. Живешь по привычке: дом, коровник, огород, да вечерний чай в одиночестве под тиканье ходиков на стене. И вдруг - новость. Как гром среди ясного неба.
Привезла Антонина из районного детского дома девочку. Веру.
Батюшки, что ж тогда в деревне творилось-то! Ольховка у нас хоть и небольшая, да языки у баб длинные. Собрались бабоньки у автолавки, когда хлеб привезли, и давай косточки мыть.
- Выдумала тоже! - возмущалась соседка ее, Зойка. - Одинокая, немолодая уже! На какие шиши растить будет? Не справится Тоня, ох, не справится…
А я стояла в сторонке, слушала этот гомон, и душа не на месте была. Ведь никто не спросил, каково это - каждый вечер в пустой избе одной сидеть, когда только ветер в трубе воет, да кот на печи мурлычет.
Привела Тоня девочку ко мне в медпункт на следующий день. Осмотр нужен был, карточку завести. Заходят. Антонина мнется у порога, платок на груди поправляет нервно. А из-за ее юбки выглядывает худенькое, как тростиночка, создание. Лет семи девочка. Глазенки огромные, серые, испуганные. Волосенки жиденькие, в тугую косичку стянуты. Стоит, в пол смотрит, как волчонок.
- Ну, проходи, гостья дорогая, - говорю я ласково, доставая фонендоскоп. - Не бойся, Валентина Семёновна не кусается. Я только сердечко твое послушаю.
Вера ни с места. Тоня легонько подтолкнула ее в спину, теплую свою ладонь на худенькое плечико положив. Девочка вздрогнула от прикосновения, сжалась вся. Послушала я ее - сердечко бьется часто-часто, как у пойманной птицы. Ни слова она мне не сказала. Только смотрела исподлобья.
Начались для Антонины тяжелые дни. Ох, и несладко ей пришлось! Думаете, сказка сразу сказывается? Нет, милые мои. Жизнь - она не сказка.
Девочка молчала. Неделю молчала, вторую. Ела мало, словно боялась, что кусок отберут. А по ночам… по ночам плакала в подушку зарываясь.
Прибежала ко мне Тоня как-то под вечер. Лицо серое, под глазами круги темные. Села на стул, плечи опустила.
- Семёновна… - шепчет, а у самой губы дрожат. - Не могу больше. Она кричит ночами. А как проснется в слезах - я к ней кидаюсь, погладить хочу, успокоить. Так она от руки моей шарахается, будто я чудовище какое. Может, правы бабы? Может, зря я это затеяла?
Я тогда встала, налила ей в граненый стакан воды, накапала валерьянки. Запахло в кабинете горьковатым, знакомым аптечным духом.
- Пей, - говорю. - И успокойся. Птица пуганая не сразу с ладони клюет, Тонечка, ей время нужно поверить. А тут - живая, израненная душа. Не дави на неё. Просто будь рядом. Оттает девка, дай только срок.