23.06.2026 07:49
ВЕРНУЛСЯ ДРУГИМ Было это в восьмидесятых.
ВЕРНУЛСЯ ДРУГИМ
Было это в восьмидесятых. Жили у нас Андрей да Зинаида. Жили рядом, через два дома. Росли на одних глазах. Он - парень крепкий, хозяйственный, с глазами смешливыми. Она - стройная, как берёзка, коса до пояса, а нрав тихий, но твёрдый. Собирались они пожениться. Всё уж было готово к свадьбе. Соседки с ног сбились, пироги пекли, настойки по бутылям разливали. Мать Андрея, Катерина, светлая ей память, ткань где-то в районе достала, костюм сыну справила - загляденье.
Оставалась до свадьбы всего неделя. Казалось бы, живи да радуйся, жди своего счастья.
И вдруг - повестка.
Батюшки, что ж тогда творилось-то... Помню тот день так ясно, будто вчера было. Стоял Андрей возле моего медпункта. В руках повестка. Стоит, пальцами край бумаги мнет, а сам смотрит куда-то поверх наших огородов, на лес темный. Лицо у парня осунулось махом, словно повзрослел лет на десять.
- Все готово уже, Семёновна, - сказал он тогда. Голос глухой, не звенит, как обычно. Улыбка на губах висит, а в глазах - тоска. - Гости приглашены. Дед Матвей с гармонью обещался прийти...
Помолчал, сглотнул тяжело, кадык дернулся. И тихо так, на выдохе добавил:
- А теперь всё отменять.
Он покрутил в руках повестку.
- На неделю бы позже пришла...
Зинаида тогда к нему подошла. Положила свою ладошку ему на рукав. Не плакала, нет. Только смотрела на него так, что у меня самой глаза на мокром месте оказались.
- Не отменить, Андрюша, - говорит. - А отложить. Вернешься - сыграем.
Он усмехнулся горько:
- Через два года-то?
- Хоть через два. Хоть через жизнь, - ответила она и прижалась лбом к его плечу.
Он тогда улыбнулся, по голове ее погладил, но, видела я, не очень поверил. Эх, молодость... Кажется ведь в ту пору, что два года - это не срок, а целая пропасть бездонная.
Уехал наш Андрей. Деревня, вестимо, еще долго гудела, обсуждала у колодцев да на завалинках. Бабы наши, народ жалостливый, но языки-то без костей.
- Ох, - вздыхали они, набирая воду. - Девка молодая. Разве ж дождется? Неизвестно еще, что там будет через два года. Перегорит, забудет.
А за эти два года, милые мои, много воды в нашей речушке утекло.
Зинаида-то расцвела. Женихов вокруг нее вилось - не сосчитать. Сначала механизатор из соседней Березовки всё на своем тракторе мимо ее окон тарахтел. Потом водитель молоковоза повадился, всё кричал со двора: «Зин, выйди, молока парного налью!». А потом и вовсе сын агронома из райцентра начал заезжать на блестящей «Волге», всё пыль столбом поднимал по улице.
Да только каждому она отвечала одинаково. Выйдет на крыльцо, руки на груди сложит, посмотрит спокойно:
- Спасибо на добром слове. Но я жду.
- Кого ждешь-то, Зина? - не унимался агрономов сын, крутя ключи на пальце.
- Своего человека, - ответит, повернется и в избу уйдет. Как отрезала.
Первый год Андрей писал часто. Почтальонка наша, тетя Нюра, всё улыбалась, протягивая Зинаиде заветные конверты. А вот на второй год... Письма стали приходить всё реже. Месяц нет, другой нет. Зинаида похудела, глаза впали. Придет ко мне в медпункт, сядет на кушетку и молчит. И я молчу. Налью ей капель сердечных, по плечу поглажу. Слова тут не нужны.
А по осени, когда дожди зарядили и грязь на дорогах стала непролазная, пришло письмо. Из госпиталя.
Написано чужой рукой, коротко. Тревожно. Что жив, мол, но ранен. Без подробностей.
Помню, как она влетела ко мне. Платок сбился, дышит тяжело, щеки горят. Протянула мне этот листок.
- Семёновна... Как думаете, серьёзно? - шепчет, а губы дрожат.
Я только вздохнула. Обняла ее крепко. Что я могла знать? Тогда никто ничего не знал.
Лишь к зиме Андрей написал сам. Почерк кривой, прыгающий. Сообщил, что получил тяжелую травму ноги. Что врачи конечность спасли, но ходить, как раньше, он уже никогда не сможет. Что впереди - инвалидность на всю жизнь.
А в конце, в самом низу странички, была приписка. Всего четыре слова, но какие страшные:
«Не жди меня больше».
Было это в восьмидесятых. Жили у нас Андрей да Зинаида. Жили рядом, через два дома. Росли на одних глазах. Он - парень крепкий, хозяйственный, с глазами смешливыми. Она - стройная, как берёзка, коса до пояса, а нрав тихий, но твёрдый. Собирались они пожениться. Всё уж было готово к свадьбе. Соседки с ног сбились, пироги пекли, настойки по бутылям разливали. Мать Андрея, Катерина, светлая ей память, ткань где-то в районе достала, костюм сыну справила - загляденье.
Оставалась до свадьбы всего неделя. Казалось бы, живи да радуйся, жди своего счастья.
И вдруг - повестка.
Батюшки, что ж тогда творилось-то... Помню тот день так ясно, будто вчера было. Стоял Андрей возле моего медпункта. В руках повестка. Стоит, пальцами край бумаги мнет, а сам смотрит куда-то поверх наших огородов, на лес темный. Лицо у парня осунулось махом, словно повзрослел лет на десять.
- Все готово уже, Семёновна, - сказал он тогда. Голос глухой, не звенит, как обычно. Улыбка на губах висит, а в глазах - тоска. - Гости приглашены. Дед Матвей с гармонью обещался прийти...
Помолчал, сглотнул тяжело, кадык дернулся. И тихо так, на выдохе добавил:
- А теперь всё отменять.
Он покрутил в руках повестку.
- На неделю бы позже пришла...
Зинаида тогда к нему подошла. Положила свою ладошку ему на рукав. Не плакала, нет. Только смотрела на него так, что у меня самой глаза на мокром месте оказались.
- Не отменить, Андрюша, - говорит. - А отложить. Вернешься - сыграем.
Он усмехнулся горько:
- Через два года-то?
- Хоть через два. Хоть через жизнь, - ответила она и прижалась лбом к его плечу.
Он тогда улыбнулся, по голове ее погладил, но, видела я, не очень поверил. Эх, молодость... Кажется ведь в ту пору, что два года - это не срок, а целая пропасть бездонная.
Уехал наш Андрей. Деревня, вестимо, еще долго гудела, обсуждала у колодцев да на завалинках. Бабы наши, народ жалостливый, но языки-то без костей.
- Ох, - вздыхали они, набирая воду. - Девка молодая. Разве ж дождется? Неизвестно еще, что там будет через два года. Перегорит, забудет.
А за эти два года, милые мои, много воды в нашей речушке утекло.
Зинаида-то расцвела. Женихов вокруг нее вилось - не сосчитать. Сначала механизатор из соседней Березовки всё на своем тракторе мимо ее окон тарахтел. Потом водитель молоковоза повадился, всё кричал со двора: «Зин, выйди, молока парного налью!». А потом и вовсе сын агронома из райцентра начал заезжать на блестящей «Волге», всё пыль столбом поднимал по улице.
Да только каждому она отвечала одинаково. Выйдет на крыльцо, руки на груди сложит, посмотрит спокойно:
- Спасибо на добром слове. Но я жду.
- Кого ждешь-то, Зина? - не унимался агрономов сын, крутя ключи на пальце.
- Своего человека, - ответит, повернется и в избу уйдет. Как отрезала.
Первый год Андрей писал часто. Почтальонка наша, тетя Нюра, всё улыбалась, протягивая Зинаиде заветные конверты. А вот на второй год... Письма стали приходить всё реже. Месяц нет, другой нет. Зинаида похудела, глаза впали. Придет ко мне в медпункт, сядет на кушетку и молчит. И я молчу. Налью ей капель сердечных, по плечу поглажу. Слова тут не нужны.
А по осени, когда дожди зарядили и грязь на дорогах стала непролазная, пришло письмо. Из госпиталя.
Написано чужой рукой, коротко. Тревожно. Что жив, мол, но ранен. Без подробностей.
Помню, как она влетела ко мне. Платок сбился, дышит тяжело, щеки горят. Протянула мне этот листок.
- Семёновна... Как думаете, серьёзно? - шепчет, а губы дрожат.
Я только вздохнула. Обняла ее крепко. Что я могла знать? Тогда никто ничего не знал.
Лишь к зиме Андрей написал сам. Почерк кривой, прыгающий. Сообщил, что получил тяжелую травму ноги. Что врачи конечность спасли, но ходить, как раньше, он уже никогда не сможет. Что впереди - инвалидность на всю жизнь.
А в конце, в самом низу странички, была приписка. Всего четыре слова, но какие страшные:
«Не жди меня больше».