Восьмой крик В операционной уже выдохнули после седьмого крика.

Восьмой крик
В операционной уже выдохнули после седьмого крика. Анестезиолог стянул маску, неонатологи склонились над крошечными кувезами, медсестра у окна тихо перекрестилась: «Господи, все живы». И тут профессор, не отрывая взгляда от операционного поля, резко сказал: «Подождите».
В зале стало тихо. И в ту секунду стало ясно — к тому, что он увидел, никто не был готов.
Я мечтала стать матерью десять лет.
Сначала мы с Пашей откладывали: поживём для себя, закроем кредит за однушку, съездим к морю. А когда спохватились, время уже работало против нас. Подруги выкладывали фотографии с колясками, в подъезде множились детские санки, а у нас на балконе стояли только старые лыжи да коробка с ёлочными игрушками.
В клиники я ходила, как на работу. Бесконечные анализы, гормоны, от которых меняло вес и настроение, слёзы в туалете после очередной одной полоски. Паша работал электриком на мясокомбинате. По вечерам отмывал руки, пахнущие машинным маслом, ставил чайник, садился напротив: «Свет, мы же всё равно семья. Даже вдвоём». Я кивала. Но по ночам просыпалась от звенящей пустоты, особенно когда за стеной плакал соседский малыш.
Четвёртое ЭКО было последним — деньги кончились, здоровье тоже. Врач подсадил два эмбриона, предупредил: шансов мало, но попробуем.
Природа сошла с ума.
На первом УЗИ врач долго водила датчиком, хмурилась, позвала заведующую. Я лежала с холодным гелем на животе, слышала только стук своего сердца. Оказалось, оба эмбриона разделились. Потом ещё раз. Редчайшая генетическая аномалия, один случай на миллионы.
— Семь плодов, — сказала врач, глядя на экран. — Семь сердцебиений.
Я рассмеялась — смех вышел испуганный, каркающий. Паша стоял у стены, комкал мою шапку и смотрел на монитор, словно ему показали надвигающийся метеорит.
Врачи сразу заговорили о редукции — селективном прерывании части беременности. «Чтобы спасти остальных», — объясняли они устало. Я слушала, будто речь шла не обо мне, а о ком-то чужом.
— Я не могу решать, кто из них лишний, — сказала наконец.
Ту ночь мы с Пашей не спали. Он сидел на краю кровати, держал голову руками:
— Света, я боюсь. Не знаю, как потянем семерых.
— Я тоже боюсь, — ответила. — Но они уже есть. Сначала родить живыми, остальное разберём.
Меня положили в областной перинатальный центр на шестнадцатой неделе. Живот рос так стремительно, что к двадцатой я не могла дышать лёжа. На тумбочке — термос и блокнот с именами. Семь имён. Паша приносил списки, мы спорили, вычёркивали. Иногда просто молчали, глядя на строчки.
Меня опекала санитарка Мария Семёновна — маленькая, сухая, с платком поверх седых волос. Каждое утро приносила стакан кипятка, сухари из дома: «Ешь, мать-героиня. Лишних людей Бог не даёт».
Экстренное кесарево назначили на тридцать второй неделе. Дальше было смертельно опасно. У дверей операционной увидела Пашу — бледного, в зелёном халате. Если я не выживу, он сломается в тот же день.
Операционная. Яркий свет. Эпидуральная анестезия. Зелёная ширма. Вокруг — целая бригада: на каждого ребёнка свой реаниматолог.
Потом начался отсчёт.