02.08.2026 16:36
Когда Нолан перестал видеть сон После «Одиссеи» у меня осталось грустное ощущение: кажется, Нолан потерял собственный ц
Когда Нолан перестал видеть сон
После «Одиссеи» у меня осталось грустное ощущение: кажется, Нолан потерял собственный центр.
Когда-то он снял «Помни» – маленький и очень бюджетный по нынешним меркам фильм. Человек открывает глаза и не знает, где находится, что произошло несколько минут назад и можно ли верить тому, кто стоит рядом. Он оставляет самому себе записки, фотографирует лица, пишет подсказки прямо на собственном теле. Память исчезает, и тело становится последним местом, где ещё можно сохранить свою жизнь.
Но страшнее всего оказывается не то, что Леонард ничего не помнит. Страшнее то, что однажды он узнаёт правду и сам решает её забыть. Потому что без мести, без виновного, без следующей цели ему больше незачем просыпаться.
«Помни» рос из этого очень простого и тяжёлого вопроса: что сделает человек, если правда лишит его последней причины жить? Не выберет ли он ложь, которая позволит ему дожить до завтра?
Из этого вопроса рождалась сама форма фильма. Леонард ничего не помнил, и фильм терял память вместе с ним. Мы путались, доверяли последнему увиденному, искали виновного и постепенно оказывались внутри того же самообмана.
Ранний Нолан не стоял над своим героем. Он блуждал вместе с ним и не знал заранее, что обнаружит в центре лабиринта. Поэтому фильм был похож на сон: один образ тянул за собой другой, и только в конце становилось понятно, от какой правды всё это время он бежал.
В «Одиссее» всё как будто наоборот.
Значительность задана заранее: Гомер, IMAX, море, война, возвращение домой. Фильм с первых минут знает, что он велик, снят великим режиссёром, и всё время просит нас об этом не забывать.
В нём есть прежние нолановские мотивы: потерянное время, память, вина, мужчина, возвращающийся домой, чтобы заново собрать самого себя. Но они существуют отдельно друг от друга. Как будто Нолан помнит слова своего прежнего языка, но уже не помнит, зачем когда-то на нём говорил.
Получился фильм о боли, в котором почти нет живой боли. Одиссей страдает, но его страдание сразу превращается в величественный образ. Мы ещё не успели почувствовать рану, а музыка уже сообщила, что перед нами трагедия. Мы ещё не увидели человека, а кадр уже превратил его в миф.
«Одиссея» выглядит как памятник Нолану, возведённый самим Ноланом. Очень дорогой, тяжёлый и торжественный. Но чем выше становится этот памятник, тем труднее разглядеть под ним живого режиссёра.
Когда-то Нолан снимал сон, значения которого сам ещё не знал. Теперь он заранее знает, что перед нами великое кино, и словно боится хотя бы на минуту позволить нам об этом забыть.
И, возможно, именно в тот момент, когда Нолан начал строить себе памятник, он и потерял самого себя.
Но мы все равно его любим 😁
После «Одиссеи» у меня осталось грустное ощущение: кажется, Нолан потерял собственный центр.
Когда-то он снял «Помни» – маленький и очень бюджетный по нынешним меркам фильм. Человек открывает глаза и не знает, где находится, что произошло несколько минут назад и можно ли верить тому, кто стоит рядом. Он оставляет самому себе записки, фотографирует лица, пишет подсказки прямо на собственном теле. Память исчезает, и тело становится последним местом, где ещё можно сохранить свою жизнь.
Но страшнее всего оказывается не то, что Леонард ничего не помнит. Страшнее то, что однажды он узнаёт правду и сам решает её забыть. Потому что без мести, без виновного, без следующей цели ему больше незачем просыпаться.
«Помни» рос из этого очень простого и тяжёлого вопроса: что сделает человек, если правда лишит его последней причины жить? Не выберет ли он ложь, которая позволит ему дожить до завтра?
Из этого вопроса рождалась сама форма фильма. Леонард ничего не помнил, и фильм терял память вместе с ним. Мы путались, доверяли последнему увиденному, искали виновного и постепенно оказывались внутри того же самообмана.
Ранний Нолан не стоял над своим героем. Он блуждал вместе с ним и не знал заранее, что обнаружит в центре лабиринта. Поэтому фильм был похож на сон: один образ тянул за собой другой, и только в конце становилось понятно, от какой правды всё это время он бежал.
В «Одиссее» всё как будто наоборот.
Значительность задана заранее: Гомер, IMAX, море, война, возвращение домой. Фильм с первых минут знает, что он велик, снят великим режиссёром, и всё время просит нас об этом не забывать.
В нём есть прежние нолановские мотивы: потерянное время, память, вина, мужчина, возвращающийся домой, чтобы заново собрать самого себя. Но они существуют отдельно друг от друга. Как будто Нолан помнит слова своего прежнего языка, но уже не помнит, зачем когда-то на нём говорил.
Получился фильм о боли, в котором почти нет живой боли. Одиссей страдает, но его страдание сразу превращается в величественный образ. Мы ещё не успели почувствовать рану, а музыка уже сообщила, что перед нами трагедия. Мы ещё не увидели человека, а кадр уже превратил его в миф.
«Одиссея» выглядит как памятник Нолану, возведённый самим Ноланом. Очень дорогой, тяжёлый и торжественный. Но чем выше становится этот памятник, тем труднее разглядеть под ним живого режиссёра.
Когда-то Нолан снимал сон, значения которого сам ещё не знал. Теперь он заранее знает, что перед нами великое кино, и словно боится хотя бы на минуту позволить нам об этом забыть.
И, возможно, именно в тот момент, когда Нолан начал строить себе памятник, он и потерял самого себя.
Но мы все равно его любим 😁